Он молча затянул ремни кирасы, набросил плащ и вышел за ворота, покорно забираясь в ожидавший его закрытый паланкин. Девушка-рабыня устроилась на скамье напротив. В полумраке носилок Ларс внимательно изучал ее лицо. Этруска. Кровь от крови его народа, проданная на чужбину. На кончике языка вертелись десятки вопросов: из какого она полиса, кто был ее отцом, как она попала в цепи к финикийским работорговцам? Но Ларс стиснул челюсти и промолчал. Карфаген — это город, где у стен есть уши, а у теней — кинжалы. Проявить слабость, показать привязанность или сентиментальный интерес к судьбе рабыни было слишком рискованно. Он не имел права на сочувствие. Не сейчас.

Паланкин снова доставил его на виллу Гимильки. Но в пиршественном зале, куда его провели слуги, вдова была не одна. И на этот раз ее гость разительно отличался от того напомаженного хлыща, которого Ларс встретил здесь в прошлый раз.

Мужчина, сидевший на подушках, был горозда старше Ларса — около сорока лет. Его тело представляло собой литой кусок мышц и сухожилий, не испорченный столичной роскошью. На его лице, задубленном ветрами, белел шрам, уходящий под коротко стриженную жесткую бороду, а взгляд был тяжелым, прямым и безжалостным. Ларс мгновенно напряг память: да, он видел этого человека сегодня днем в базилике. Он был одним из тех немногих членов Совета Ста Четырех, кто смотрел на этруска не с жадностью купца, а с ледяной оценкой воина.

— Рав-маханот Закарбаал, — представился гость, произнеся свой военный титул — командующий армией.

Он заговорил на жестком, отрывистом греческом. По специфическому выговору Ларс сразу понял: этот пуниец годами резал глотки эллинам на кровавых берегах Сицилии. Настоящий боевой генерал, а не паркетный интриган.

Гимилька, облаченная в закрытое темно-красное платье, плавно поднялась.

— Я оставлю вас ненадолго, — промурлыкала она, бросив на Ларса нечитаемый взгляд, и бесшумно выскользнула из зала, оставив мужчин наедине.

Как только за ней закрылась дверь, атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Исчезла дворцовая томность, уступив место тяжелому духу военного шатра.

Закарбаал не стал предлагать гостю вина. Он уперся локтями в колени и посмотрел этруску прямо в глаза.

— Болтать перед стариками из Совета о дележе шкур убитых медведей — это одно, северянин, — грубо начал карфагенянин. — А держать строй под градом стрел — совсем другое. Я слышал, ты пустил кровь кельтам на реке Падус. Это славная резня. Но с кем еще тебе доводилось скрещивать клинки?

Ларс принял этот тон как должное. Он сел напротив и ответил степенно, без хвастовства, с холодным достоинством профессионала:

— Я ломал фаланги кампанских греков, когда они пытались продвинуться на север от Кум. Я жег горные крепости лигуров — этих дикарей, что бьют из засад и растворяются в тумане. Я держал строй против тяжеловооруженной пехоты умбров и вырезал деревни осков, когда те смели грабить наши караваны. Я знаю, как убивать и тех, кто сражается по правилам, и тех, кто правил не знает.

Закарбаал внимательно слушал, иногда коротко кивая. В его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Если Совет примет решение в твою пользу, Ларс, — медленно произнес рав-маханот, — то на север, в эти проклятые болота и леса Корсики, отправятся мои люди. Моя пехота и мои слоны. Я не имею привычки доверять фланги тем, в ком не уверен.

Пуниец хищно усмехнулся:

— Я хочу знать, чего стоит мой будущий союзник. Через пять дней я жду тебя в своем военном лагере, в дне пути к югу от Карфагена. Приезжай. И поверь мне, Ларс Апунас, скучно там не будет.

Двери зала бесшумно отворились, и вернулась Гимилька. Ларс внутренне подобрался. Сейчас повторится тот же унизительный спектакль, что и два дня назад: ему укажут на дверь, отправив в гостиницу, как исполнившего свою роль слугу, а вдова останется развлекаться со своим высокопоставленным гостем. Этруск уже начал мысленно подбирать слова для холодно-вежливого прощания.

Но произошло невероятное. Гимилька подошла к Закарбаалу, что-то негромко сказала ему на пунийском, и суровый генерал, уважительно склонив голову, поднялся. Вдова лично проводила его до выхода из зала. Карфагенянин даже не обернулся на Ларса, просто вышел в ночь, тяжело ступая коваными сандалиями.

Гимилька закрыла за ним двери и медленно повернулась к этруску. В зале повисла густая, звенящая тишина. Ларс смотрел на нее, сбитый с толку, не понимая правил этой извращенной карфагенской игры.

Вдова подошла к нему вплотную. В ее темных глазах плясали отсветы пламени из жаровни. Не говоря ни слова, она подняла руки, расстегнула фибулу на плече, и тяжелая красная ткань с шелестом рухнула на мраморный пол.

— На чем мы остановились в прошлый раз, варвар? — жарко прошептала она, прижимаясь обнаженным телом к его груди.

И Ларс снова, забыв о гордости, чести и далекой жене, с головой рухнул в эту сладкую, липкую бездну.

Тяжелые бронзовые ворота Карт-Хадашта остались позади, когда небо на востоке только начало наливаться бледным, мутным золотом. Ларс Апунас, Маний, рыжебородый Вибий и десяток его кампанских головорезов покинули столицу, направляясь на юг. После тесноты и дворцовой роскоши Мегары бескрайние, выжженные солнцем равнины Африки казались Ларсу враждебным, чужим миром. Земля здесь была красной, как засохшая кровь, а воздух задолго до полудня превратился в дрожащее, обжигающее легкие марево.

Их сопровождал выделенный Закарбаалом офицер — сухопарый, жилистый карфагенянин с лицом, напоминающим высушенную на солнце маску. За все утро он не произнес ни единого лишнего слова. Его речь ограничивалась короткими, лающими командами: «Здесь поворачиваем направо», «Спешиться», «Привал полчаса, напоить коней и проверить подпруги». То ли пунийцу претила роль няньки при варварском после, то ли он от природы страдал немотой души, но Ларсу было все равно. Этруск не лез ему в душу, предпочитая ехать в молчании, сберегая влагу и силы.

К середине дня жара стала невыносимой. Медные пластины доспехов накалились так, что обжигали кожу сквозь поддоспешники. Карфагенянин вывел отряд к небольшому оазису — островку финиковых пальм и колючего кустарника, жавшемуся к пересохшему руслу реки. Тень деревьев манила прохладой, но именно эта тень едва не стала их могилой.

Атака началась без боевых кличей и звуков труб. Просто воздух внезапно разорвался от сухого, хищного свиста.

Один из наемников Вибия булькнул горлом и свалился с седла — длинный дротик с кремневым наконечником пробил ему шею навылет. Из зарослей колючего кустарника и из-за стволов пальм, словно демоны, сотканные из пыли и ярости, хлынули люди. Это были ливийские повстанцы — высокие, худые воины с лицами, размалеванными белой и охристой глиной, вооруженные легкими копьями, кривыми ножами и круглыми щитами из высушенных шкур антилоп. Их было не меньше трех десятков — в два с лишним раза больше, чем италийцев.

— К бою! Щиты! — рявкнул Ларс, мгновенно спрыгивая с коня и выхватывая гладиус.

В незнакомых африканских условиях привычная тактика тяжелой пехоты дала трещину. Ливийцы не собирались сходиться в плотном строю. Они двигались с пугающей скоростью, перепрыгивая через камни, бросая дротики на бегу и тут же отскакивая назад, заставляя тяжеловооруженных осков вязнуть в рыхлом песке русла.

— В круг! — перекрывая шум, взревел Вибий. Рыжебородый наемник отбил летящий в него дротик тяжелым умбоном и мощным ударом разрубил голову подскочившему ливийцу до самых зубов. — Сомкнуть щиты! Не ломать строй, парни, пусть эти пустынные крысы сами лезут на бронзу!

Италийцы, повинуясь инстинкту профессионалов, мгновенно сбились в ощетинившийся сталью и медью круг, укрыв в центре лошадей. Ливийцы, поняв, что застать чужаков врасплох не удалось, с диким воем бросились в рукопашную.

Для Ларса мир сузился до размеров его щита и полоски чужой загорелой кожи над кромкой вражеских доспехов. Африканское солнце слепило глаза, пот заливал лицо под шлемом, а песок, поднятый десятками ног, скрипел на зубах. Ливиец с безумным взглядом прыгнул на него, замахиваясь тяжелым бронзовым серпом. Ларс принял удар на щит, почувствовав, как онемела левая рука, сделал короткий подшаг и вогнал меч врагу под ребра. Не задерживаясь, этруск выдернул клинок и тут же наотмашь рубанул по горлу следующего дикаря.