Не успела пунийская эскадра войти в прибрежные воды, как на перехват из гавани стремительно выскользнули два этрусских боевых корабля. В отличие от изящных, легких эллинских пентеконтер, созданных для маневра и таранного удара, и в отличие от пузатых, практичных карфагенских судов, этрусские корабли были тяжелыми плавучими крепостями. Они отличались высокими, глухими фальшбортами, защищавшими гребцов, и массивными боевыми площадками на носу и корме. Их тараны были короче, зато на палубах уже толпились закованные в бронзу штурмовые команды с абордажными воронами и крюками. Этруски были владыками этого моря и не терпели чужаков.

Когда головной этрусский корабль приблизился на расстояние полета стрелы, Ларс шагнул к борту «Клыка Баала» и сложил ладони рупором:

— Опустите оружие, земляки! — рявкнул он на родном языке, перекрывая шум ветра. — Я Ларс Апунас, полководец Тархуны!

Капитан дозорного корабля удивленно опустил копье, всматриваясь в фигуру в римском доспехе, стоящую на палубе пунийского флагмана. Узнав прославленного генерала, он подал знак рулевому сбавить ход.

— Ларс?! Во имя всех богов подземного мира, что ты здесь делаешь с этой оравой финикийцев?

— Я привел официальное полномочное посольство от царя Карфагена и Совета Ста Четырех! — крикнул в ответ Ларс. — Пропустите нас в гавань!

Ошеломленный капитан махнул рукой, и этрусские сторожевики плавно расступились, пропуская необычную флотилию к пирсам.

Высадка на берег вызвала в порту настоящий переполох. Местные рыбаки, купцы и таможенники с нескрываемым изумлением и подозрительностью глазели на сошедшую на причал компанию. Карфагенские послы кутались в пурпур и презрительно морщили носы от запаха тухлой рыбы; их сопровождала молчаливая, смуглая храмовая стража в экзотических доспехах. Следом, бряцая новым оружием и сверкая трофейным золотом, выстроились кампанские и самнитские наемники Ларса под командованием рыжебородого Вибия. Вся эта разношерстная, грозная процессия организовалась в колонну и неспешно двинулась по широкой мощеной дороге в сторону столицы.

Пока караван поднимался по холмам, Ларс ехал верхом, погруженный в мрачные мысли. Самая сложная часть игры только начиналась. Чтобы Карфагенский договор обрел силу, Ларс должен был в первую очередь предстать перед лукумоном — царем своей родной Тархуны. Только этот человек имел право созвать священное собрание всех правителей Двенадцати городов у храма Вольтумны.

Проблема заключалась в том, что Ларс со своим государем, мягко говоря, не дружил. Старый лукумон был хитрым, желчным и маниакально подозрительным стариком, который видел измену в каждой тени. Ларс лихорадочно прокручивал в голове предстоящий разговор, подбирая аргументы. Как убедить параноика, что самовольный союз с заморской империей — это благо, а не попытка переворота?

«Если я провалюсь, мне конец, — холодно констатировал Ларс. — Старик с радостью объявит меня предателем, продавшимся пунийцам, и бросит в яму».

На мгновение в его голове мелькнула шальная мысль: а не развернуть ли коня, вернуться на корабль Магона и отплыть обратно в Карфаген, чтобы вести там жизнь богатого командира наемников? Но он тут же отмел ее. В Африке не прощают провалов. Карфагенский Совет просто скормит его слонам за то, что он их обманул. Что тогда остается? Бежать к диким галлам на север? Даже не смешно, они сдерут с него кожу. К грекам в Южную Италию? Там его примут разве что на острие копья. Укрыться в Риме? Царь Рима дружелюбен, но его власть хрупка, и он не станет развязывать войну со всей Этрурией ради одного беглеца.

«После такого провала мне придется бежать без оглядки до самого края земли… до самого Египта», — тоскливо подумал полководец.

Он машинально обернулся. Прямо за ним, трясясь на невысоком пепельном ослике, ехал старый Сенемут.

— Эй, египтянин, — окликнул его Ларс, пытаясь отвлечься от мрачных перспектив. — Расскажи-ка мне что-нибудь про свою родину. Говорят, у вас там никогда не бывает снега?

Сенемут удивленно моргнул, не понимая, с чего вдруг сурового господина потянуло на географию, но послушно открыл рот. Однако его рассказ был прерван.

Караван приблизился к массивным городским воротам Тархуны. Навстречу им уже спешил усиленный этрусский патруль в бронзовых шлемах с высокими гребнями. Солдаты остановились как вкопанные, разинув рты при виде пунийских послов и дикого вида италийских наемников. Командир патруля, ветеран с обветренным лицом, узнал Ларса и вытянулся по стойке смирно, хотя в его глазах читалось абсолютное непонимание происходящего.

Ларс натянул поводья и, изображая непринужденность, небрежно бросил:

— Приветствую, земляки. Как здоровье нашего многоуважаемого государя? Надеюсь, старик не слишком мучился подагрой, пока меня не было?

Командир патруля сглотнул и ошарашенно посмотрел на генерала.

— Господин Ларс… вы разве не знаете? Государь отправился в чертоги подземных богов три недели назад. Хворь забрала его за пару дней.

Ларс замер. Внутри него все оборвалось и тут же взмыло вверх от шока.

— Кто… кто теперь правит городом? — хрипло спросил он.

— Его зять и дочь-наследница, господин, — ответил солдат. — Они приняли власть и готовятся встречать заморских гостей.

Ларс медленно перевел дух. Политический ландшафт его родины только что перевернулся с ног на голову. Правила игры изменились в одночасье.

Ларс без труда разместил пунийских послов и своих разгоряченных италийских наемников в лучшей гостинице торгового квартала. Хозяин заведения, прекрасно знавший прославленного полководца в лицо, не задавал лишних вопросов и с готовностью открыл ему безлимитный кредит. Оставив Вибия следить за тем, чтобы оски и самниты не разнесли постоялый двор в первый же вечер, Ларс в одиночестве и уже пешком направился в сторону царского дворца.

Он намеренно не торопился, растягивая шаг на крутых подъемах. Тархуна, древняя столица его народа, дышала знакомым, родным теплом. Улицы, вымощенные крупными базальтовыми плитами, извивались между добротными домами с крышами из красной черепицы. В отличие от слепящего белым камнем Карфагена, Этрурия любила цвет: деревянные колонны храмов и портиков были ярко выкрашены, а фасады украшали терракотовые плиты с рельефами танцующих воинов, пирующих богов и скалящихся горгон. Город жил своей привычной жизнью. Каждый второй встречный узнавал Ларса. Ремесленники почтительно склоняли головы, купцы приветственно вскидывали руки, а старые ветераны выкрикивали его имя. Здесь его знали, уважали, а солдаты — откровенно любили.

Но Ларс шел медленно, потому что его разум лихорадочно выстраивал новую политическую доску.

Разумеется, он был шапочно знаком с молодой принцессой-наследницей — а теперь новой царицей Тархуны — Равенту. Но именно что шапочно. Старый лукумон страдал такой тяжелой формой паранойи, что Ларс, как и большинство других знатных молодых аристократов, не осмеливался лишний раз даже смотреть в сторону царской дочери. Некоторые горячие головы в свое время засматривались на принцессу, пытаясь выстроить матримониальные планы, и поплатились за это секирой палача. К тому же Равенту, хоть и была по-своему мила, совершенно не вписывалась во вкусы Ларса — слишком хрупкая, слишком дворцовая.

А вот с ее мужем, новым государем Арантом, дело обстояло еще сложнее. Ларс разговаривал с ним от силы два или три раза на официальных пирах и не знал о нем ровным счетом ничего. Арант был принцем из Фельсины — самого дальнего северного форпоста этрусков за Апеннинами. Старый лукумон, верный своей подозрительной натуре, специально выбрал для дочери такого зятя. У Аранта была безупречная, древняя кровь, чтобы укрепить династию, но его родина находилась так далеко, что его родня при всем желании не могла бы вмешиваться в местные дела Тархуны и плести заговоры.

Что ж, Ларсу предстояло начинать с абсолютно чистого листа. Его задача одновременно упростилась (мертвый параноик больше не отрубит ему голову за самоуправство) и усложнилась до невероятности (он понятия не имел, как мыслит новый владыка).