Когда битва стихла, над Тирренским морем повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и бульканьем воды, поглощавшей останки греческих кораблей. Ларс тяжело опустился на сундук, вытирая окровавленный клинок о плащ убитого врага. Его дыхание было хриплым, грудь высоко вздымалась под черненой кирасой.

Магон, прихрамывая и зажимая кровоточащую рану на предплечье, обходил свое судно. Лицо карфагенянина было мрачным. Он спустился в трюм, затем осмотрел правый борт, изодранный абордажными крючьями, и изувеченный нос корабля.

— Таран смещен, доски разошлись, — хмуро констатировал капитан, подходя к Ларсу и Манию. — Трюм берет воду. Мои плотники залатают бреши, чтобы мы не пошли на корм рыбам, но идти на Корсику в таком виде — чистое самоубийство. Одно хорошее волнение, и «Клык Баала» развалится на куски.

Магон сплюнул кровавую слюну на палубу и посмотрел этруску в глаза:

— Извините, парни, но рисковать кораблем и товаром я не стану. Мы меняем курс. Пойдем на юг, на Сардинию. Там, в наших владениях, есть надежный док и крепкое дерево. Починимся — а уже оттуда я помогу вам добраться до вашей Корсики. Как и уговаривались.

Ларс медленно провел рукой по мокрым от пота волосам, стирая кровавые разводы с лица. Внутри него не было ни капли разочарования. Корсика была изгнанием, ловушкой лукумонов, в которой ему предстояло гнить и отбиваться от пиратов. Он совершенно туда не торопился. Сардиния — остров, полный диких племен, древних нурагов и карфагенского золота, — сулила куда больше неизвестных переменных. А в хаосе переменных всегда можно найти ключ к власти. Быть может, именно здесь, на перекрестке торговых путей, боги приготовили для него тот самый сюрприз, который изменит расстановку сил в великой игре.

— Делай то, что должен, капитан, — ровно ответил Ларс, пряча гладиус в ножны. — Боги моря сегодня благоволили нам, не будем их злить. Сардиния так Сардиния.

Маний, вытиравший кровь с лица куском оторванного льняного панциря, лишь пожал плечами и широко, плотоядно ухмыльнулся. Ему было абсолютно все равно, куда плыть. Везде были враги, везде можно было испытать прочность своей руки, везде можно было увидеть то, чего не увидишь за частоколом Рима.

Магон удовлетворенно кивнул и, повернувшись к мачте, заорал на своих людей, приказывая ставить парус и поднимать уцелевшие весла. Искалеченный, но победивший черный корабль медленно заложил дугу по покрытой кровавыми пятнами воде и лег на новый курс, устремляясь навстречу скалистым берегам Сардинии.

Искалеченный, но не сломленный «Клык Баала» медленно полз вдоль восточного побережья Сардинии. Для Ларса Апунаса, стоявшего на носу корабля, этот дикий край выглядел ожившим мифом о древних, жестоких богах. Берег ощетинился суровыми, выжженными солнцем скалами, о которые с глухим ревом разбивались свинцовые волны. Дальше, в глубине острова, громоздились мрачные хребты гор, поросшие непроходимыми лесами. Но больше всего этруска поразили странные, циклопические постройки, то и дело выраставшие на вершинах утесов. Это были усеченные конусы из гигантских, грубо обтесанных базальтовых глыб, сложенные без единой капли раствора. Они стояли как безмолвные, слепые стражи забытой эпохи. Магон, заметив взгляд полководца, презрительно сплюнул за борт и пояснил, что это нураги — крепости диких горных племен, которые пунийцы так и не смогли до конца покорить, предпочтя запереть их в горах и торговать с теми, кто спустился на равнины.

К вечеру следующего дня береговая линия смягчилась, и карфагенский корабль вошел в широкие объятия залива, на берегах которого раскинулся Каралис — главная колония и бьющееся сердце пунийского могущества на Сардинии. На входе в глубокую, защищенную от ветров бухту их встретили два патрульных корабля. Остроносые, стремительные биремы со скорпионами на палубах преградили путь, их весла угрожающе замерли над водой. Магон приказал поднять на мачте особый вымпел с вышитой серебром головой лошади. Командиры патруля, разглядев родовой знак торговой корпорации и изувеченный таран «Клыка Баала», обменялись с Магоном гортанными криками на пунийском, после чего биремы плавно расступились, пропуская потрепанного собрата в гавань.

Каралис поражал воображение. Это был не утонченный полис эллинов и не строгий лагерь римлян, а гигантский, пульсирующий муравейник, выстроенный из светлого известняка. Город террасами спускался к морю, слепя глаза белизной плоских крыш. Магон привел своих гостей не в личный особняк, а в массивное, похожее на крепость здание в торговом квартале. Это была фактория — смесь гостиницы, перевалочной базы и складов, принадлежавшая его влиятельному клану. Внутренний двор был заставлен пузатыми амфорами, перетянутыми веревками тюками и кедровыми ящиками. В воздухе стояла густая, одуряющая смесь запахов соленой рыбы, кориандра, мирры и немытой овечьей шерсти. Магон широким жестом выделил этруску и римлянину просторные комнаты на втором этаже, приказал рабам принести гостям вина, чистой воды и свежей одежды, а сам, наскоро переодевшись в чистую тунику, спешно удалился в город — докладывать старейшинам о потере товара и договариваться с верфями о починке корабля.

Не желая сидеть в четырех стенах, Ларс и Маний отправились на улицы Каралиса. Жара уже начала спадать, и город наполнился густой, разноязычной толпой. Архитектура колонии была сугубо прагматичной, но по-восточному колоритной: многоэтажные дома жались друг к другу, образуя узкие, затененные лабиринты улиц, где из каждого окна свисали яркие ковры или сушились сети. Толпа вокруг бурлила. Здесь расхаживали смуглые, надменные пунийцы в тонких льняных одеждах с пурпурной каймой, сопровождаемые вооруженными рабами. Им уступали дорогу коренные сарды — суровые, жилистые горцы в плащах из грубой черной шерсти, многие из которых служили наемниками и щеголяли бронзовыми рогатыми шлемами и круглыми щитами. Встречались и темнокожие ливийские копейщики, и иберы с их характерными изогнутыми фалькатами на поясах.

На рыночной площади царил управляемый хаос. Ларс профессиональным взглядом оценивал богатство города: на прилавках горами лежали слитки серебра из местных рудников, глыбы сверкающей соли, мешки отборной пшеницы, способной прокормить целую армию, а также экзотические товары из самой Африки — слоновая кость, шкуры леопардов и пестрые попугаи в плетеных клетках. Чуть поодаль, на деревянных помостах, продавали живой товар. Обнаженные невольники со всех концов Ойкумены покорно ждали своей участи под оценивающими взглядами купцов.

Блуждая по извилистым улочкам, приятели вышли к кварталу развлечений, который располагался поближе к порту и храму Астарты. Из ярко освещенных дверных проемов несло сладким дымом благовоний и терпким вином. У входа в один из богато украшенных публичных домов, облокотившись на колонны из красного дерева, стояли женщины. Таких не встретишь ни в суровом Риме, ни даже в пресыщенной Ватлуне. Там была высокая, грациозная нубийка с кожей цвета полированного эбенового дерева, одетая лишь в золотые браслеты и набедренную повязку из прозрачного шелка. Рядом с ней, призывно изгибаясь, стояла иберийка с хищными черными глазами и водопадом смоляных волос. Они зазывали прохожих томными голосами, смешивая пунийские слова с ласковым мурлыканьем.

Маний остановился как вкопанный. Его грубое, обветренное лицо расплылось в широкой, плотоядной улыбке. Римлянин не страдал избытком аристократической рефлексии. Хлопнув Ларса по плечу так, что звякнули пластины панциря, он радостно оскалился и, не говоря ни слова, шагнул навстречу иберийке, которая тут же обвила его шею гибкими руками.

Ларс остался стоять на улице. Он был мужчиной из плоти и крови, война и долгое плавание разожгли в нем глухой, первобытный голод. Запах мускуса и сладких духов щекотал ноздри. Но когда нубийка протянула к нему изящную руку с длинными пальцами, перед его внутренним взором внезапно возникло бледное, тонкое лицо Велии. Он вспомнил ее змеиную грацию, ее острый ум и то неожиданное, пугающее известие, которое заставило его отправиться в это плавание в одиночестве. Наследник. Семя Апунасов, зреющее в ее чреве. Это отрезвило его лучше ледяной воды. Его путь лежал не через дешевые портовые бордели, а через политические союзы и кровь империй. Ларс коротко, отрицательно качнул головой и, развернувшись, зашагал обратно к фактории.