Ларс, чувствуя себя опустошенным, глухо спросил:

— Что будет с ней теперь?

Арант с отвращением посмотрел на бьющуюся в истерике жену.

— Если мы объявим об ее измене открыто и казним дочь старого лукумона, это неминуемо расколет народ Тархуны. Нам не нужна гражданская война. Завтра утром глашатаи объявят, что царицу поразила тяжелая болезнь разума. Мы запрем ее в дальних покоях дворца, под надежной охраной, без права видеть кого-либо. Хотя бы на пару месяцев. А там… там видно будет. У богов много способов забирать безумцев.

Старый жрец Аррунс, стоявший в стороне, печально покачал седой головой.

— Дурная кровь… — пробормотал он себе под нос. — И это ведь даже не от отца, государь. Это от ее матери. Вы ее не помните, она давно умерла, но… Ладно, это история для другого, более спокойного случая.

Повинуясь знаку царя, гвардейцы уволокли вопящую Равенту в темноту. Арант, Вельтур и жрец последовали за ними, оставив Ларса одного в пустой маслобойне.

Полководец медленно опустился на деревянную скамью, вдыхая запах давленого оливкового жмыха. В голове было пусто. Он только что своими руками уничтожил единственную возможность стать царем. Он выбрал верность и стабильность вместо кровавой короны.

«Правильно ли я поступил?» — мысленно спросил он себя, вглядываясь в мерцающее пламя лампады. Ответа не было. Была лишь грядущая война.

Несколько недель спустя тяжелый форштевень «Клыка Баала» снова вспарывал бирюзовые волны, унося Ларса Апунаса прочь от родных берегов. Стоя на палубе и подставляя лицо соленому ветру, этруск изо всех сил пытался забыть события последних недель как затянувшийся, липкий кошмар.

Священное собрание у храма Вольтумны оказалось именно тем, чего он ожидал — змеиным клубком. Бесконечные споры надменных лукумонов, торги за каждый корабль, взаимные упреки, скрытые угрозы и откровенный шантаж. Ему, привыкшему отдавать ясные приказы на поле боя, приходилось льстить, изворачиваться и играть на чужих амбициях. Глядя на пенный след за кормой, Ларс мрачно размышлял: а не поручить ли строительство его будущей Империи кому-нибудь другому? Какому-нибудь искушенному политику вроде царя Аранта. А сам Ларс будет просто делать то, что у него получается лучше всего — проливать кровь и выигрывать войны.

Впрочем, в этой поездке домой были и светлые моменты, которые немного примирили его с собственной совестью. Он сдержал слово: Рамта, рабыня из Карфагена, со слезами благодарности ступила на родную землю как свободная женщина и воссоеднились со своей семьей. Исполнил он и свое обещание, данное хитрому египтянину. Сенемут получил вольную, но, к удивлению Ларса, старик наотрез отказался возвращаться в долину Нила. Оценив щедрость и прагматизм нового царя Тархуны, мудрый египтянин решил задержаться в Италии и быстро нашел себе теплое место советника и переводчика при царском дворе Аранта.

Когда на горизонте показались ослепительно белые стены Карт-Хадашта, Ларс сжал в руке тяжелый кожаный тубус. Там лежали пергаменты с печатями Двенадцати городов. Теперь у него были все официальные полномочия, подписанные договоры и железные гарантии. Этрурия вступала в войну.

Едва эскадра бросила якоря в торговой гавани, пути союзников разошлись. Надменный Бодаштарт и остальные пунийские послы в сопровождении пышной свиты направились на холм Бирса, чтобы доложить Совету Ста Четырех и царю Магону об успехе миссии. Ларс же, не теряя ни минуты, велел оседлать коня и поскакал прямиком на юг, в военный лагерь Закарбаала.

Карфагенский генерал время даром не терял. Лагерь гудел, как растревоженный улей, но это был организованный, смертоносный порядок. Закарбаал встретил этруска у своего шатра, крепко, по-воински пожал ему предплечье и сразу перешел к делу. Армия была практически готова к погрузке на транспорты.

— Нам пришлось перекроить тактику, северянин, — деловито сообщил рав-маханот, разворачивая карту. — От боевых слонов и тяжелых серпоносных колесниц придется отказаться. Мои разведчики докладывают, что на Сардинии и Корсике для них нет места — там сплошные горы, густые леса и узкие каменистые тропы. Слоны там просто переломают ноги, а колесницы застрянут. Мы берем только тяжелую пехоту, застрельщиков и немного легкой нумидийской кавалерии для разведки.

Затем Закарбаал жестом подозвал к себе высокого, худощавого пунийца с обветренным до черноты лицом и цепким взглядом.

— Знакомься, Ларс. Это Гамилькар, суффет моря. Он будет руководить морским крылом нашей экспедиции. Мы обеспечиваем кровь на суше, он — господство на воде.

Следующие несколько дней прошли в суете погрузки. Ларс ночевал в военном лагере, руководя своими людьми. И каждую ночь, засыпая под грубым шерстяным одеялом, он подсознательно ждал, что полог шатра откинется и внутрь бесшумно скользнет посланница от Гимильки. Он прислушивался к шагам снаружи, ожидая приглашения на роскошную виллу в Мегаре.

Но никто не приходил.

Властная вдова словно забыла о его существовании. Сначала это уязвило мужскую гордость Ларса, но вскоре пришло глубокое, искреннее облегчение. «Может, оно и к лучшему, — подумал генерал, глядя в ночное африканское небо. — Она получила свою политическую выгоду, я — свою армию. Эта игра стала слишком опасной».

Наконец настал день отплытия. Огромная карфагенская армада, состоящая из десятков пузатых транспортов и хищных боевых кораблей сопровождения, начала выходить из гавани, застилая горизонт парусами.

Ларс Апунас стоял на палубе флагмана рядом с Закарбаалом и Гамилькаром. Теперь этруск возглавлял гораздо более крупный отряд италийских наемников. Те самые ветераны-кампанцы, марсы и умбры, которых он натаскивал в африканских песках и с которыми рубил гарамантов, теперь заняли посты центурионов и десятников над новобранцами. Это был железный костяк, преданный лично ему, люди, на которых он мог положиться в любой мясорубке.

Тяжелые квадратные паруса надулись, поймав попутный африканский ветер. Объединенный флот Карфагена взял курс на север, навстречу большой войне.

Громадный объединенный флот Карфагена входил в залив Каралиса, застилая горизонт лесом мачт и парусов. Жители Сардинии высыпали на причалы, с благоговейным ужасом глядя на армаду, прибывшую с юга.

Едва флагман бросил якорь, Ларс Апунас, капитан Магон и два пунийских полководца — суровый Закарбаал и худощавый, обветренный адмирал Гамилькар — сошли на берег и направились прямиком во дворец наместника.

Бостар встретил их в парадном зале, облаченный в свои лучшие одежды. Рядом с ним, как всегда, пренебрегая всякими приличиями, возлежала Аришат. На ней было полупрозрачное платье, скрепленное лишь парой золотых застежек. Едва процессия вошла в зал, глаза Аришат хищно блеснули, и она, улучив момент, когда муж отвернулся, откровенно и многозначительно подмигнула Ларсу. Этруску потребовалась вся его железная воля, выкованная в битвах, чтобы сохранить на лице абсолютно непроницаемое, каменное выражение.

Но в следующую секунду произошло то, от чего Ларс перестал понимать вообще что-либо.

Аришат вдруг издала радостный, почти детский визг, вскочила с подушек и, путаясь в подоле своего легкомысленного наряда, бросилась на шею суровому адмиралу Гамилькару.

— Отец! — радостно воскликнула она, целуя его в обветренные щеки.

Мир вокруг Ларса на мгновение замер, а затем рухнул куда-то в пропасть. Отец? Гамилькар — отец Аришат. А значит, он же — отец Гимильки, влиятельной вдовы из Карфагена. Великие боги преисподней… Ларс сглотнул внезапно пересохшим горлом, глядя на адмирала, чье имя наводило ужас на всё Западное Средиземноморье. Этот человек командовал сотнями кораблей и десятками тысяч матросов. Этруск мысленно задался вопросом: что именно сделает с ним этот могущественный старик, если вдруг узнает, что северный варвар кувыркался в постели с обеими его дочерьми, наставляя рога его зятю-губернатору, стоящему сейчас в этом самом зале? Ответ был настолько пугающим, что Ларсу совершенно не хотелось его знать. Распятие на мачте казалось самым милосердным вариантом.