А в самом первом ряду шагали тщательно отобранные люди из многоязычной наемной армии — в основном италийцы-кампанцы и луканы, выросшие на юге полуострова, в Великой Греции. Они в совершенстве владели эллинской речью, знали их обычаи и ругательства. Их задача была простой и самоубийственной: подойти к главным западным воротам под видом возвращающегося из карательного рейда отряда, усыпить бдительность стражи, захватить воротную башню и продержаться те несколько минут, пока основная масса войск не преодолеет открытое пространство.

Отряд мерным шагом двигался по вымощенной камнем дороге. Стены Алалии стремительно приближались. На надвратной башне зашевелились фигуры дозорных.

— Стой, кто идет! — раздался сверху хриплый окрик на ионийском диалекте. — Вы вернулись слишком рано!

Шедший впереди луканец по имени Дион, не сбавляя шага, замахал рукой, в которой держал копье, и раздраженно крикнул в ответ на безупречном греческом:

— Открывай, собака! Горцы разбежались при одном виде наших щитов! Мы промерзли до костей в этих проклятых лесах, а командир ранен камнем! Открывайте створки, во имя Аполлона!

Тяжелые дубовые ворота, окованные бронзой, со скрипом начали приоткрываться. План работал. Дион и первые ряды уже входили в спасительную тень надвратной арки.

Но затем что-то пошло не так.

Возможно, дозорный офицер заметил, что на щитах нет эмблем именно того лоха, что ушел в горы. А возможно, в Алалии сменились пароли.

— Радуюсь вашей победе, братья! — крикнул офицер со стены. — Но скажи мне… что дарит Сова в час нужды?!

Дион на секунду замялся. Этот секундный сбой ритма стоил всего.

— Трезубец! — наугад рявкнул луканец, бросаясь вперед.

— Тревога! Предательство! Это не наши! Руби канаты! — истошно завопил офицер, и в следующее мгновение ему в горло вонзился дротик, метко пущенный одним из наемников.

Но было поздно. Створки ворот со скрежетом дрогнули, пытаясь закрыться. Завязалась отчаянная, чудовищная по своей тесноте рубка. Ларс вместе с десятком переодетых воинов вклинился между закрывающимися створками, буквально телами не давая им захлопнуться. Из караулок посыпались сонные, но вооруженные греческие стражники.

Сражение пошло не по плану. Бронза с лязгом ударялась о бронзу. В узком пространстве воротной арки длинные копья были бесполезны, и в ход пошли короткие мечи и кинжалы. Кровь брызнула на светлые камни мостовой. Дион пал одним из первых, с разрубленным лицом. Ларс, отбросив тяжелый гоплон, который только мешал в давке, орудовал клинком, отбивая удары и продвигаясь вперед дюйм за дюймом. Их было слишком мало. Защитники прибывали с каждой секундой, ощетинившись копьями и выдавливая диверсантов наружу. Отряд держался из последних сил, истекая кровью на каменных плитах.

Когда легкие Ларса уже горели огнем, а рука с мечом налилась свинцом, утренний воздух разорвал дикий, вибрирующий первобытный вой.

Первыми на подмогу подоспели те, кто бегал быстрее всех. Легковооруженные корсы, не обремененные доспехами, подобно стае рыжих псов перемахнули через открытое пространство. Впереди, размахивая мечом брата, летела Руксия. Горцы с ходу врезались в спины и фланги греков, пытающихся закрыть ворота, обрушив на них град камней и коротких дротиков. Их ярость дала диверсантам спасительную передышку.

А еще через минуту земля затряслась по-настоящему. Тяжелая пехота Закарбаала — ливийцы, иберийцы и кампанцы — накатилась на ворота единой, непреодолимой бронзовой волной. Они снесли защитников, с хрустом выломали застрявшие створки с петель и неудержимым потоком хлынули на улицы Алалии.

Город внутри разительно отличался от варварских поселений или суровых этрусских городов. Алалия была выстроена по строгому плану: узкие, мощеные камнем улочки пересекались под прямыми углами. По обе стороны высились изящные двухэтажные дома с внутренними двориками-перистилями, выбеленные известью. На углах улиц стояли мраморные гермы и небольшие алтари, с которых белоглазые боги Эллады слепо взирали на развернувшуюся бойню.

Сражение разбилось на десятки локальных, кровавых очагов. На узких улицах греки не могли выстроить свою знаменитую фалангу, что давало страшное преимущество иберийцам с их изогнутыми фалькатами и италийцам Ларса, привыкшим к маневренному ближнему бою. Карфагенская армия продвигалась вперед, оставляя за собой горы трупов. Взвился первый дым пожаров. С плоских крыш домов на головы нападающих полетела черепица, горшки с кипятком и тяжелые камни — это женщины и рабы Алалии отчаянно защищали свои жилища. Корсы Руксии выламывали двери, врывались в дома, вырезая всех на своем пути и забирая все, что блестело.

Однако фокейцы были ветеранами. Они основывали колонии на враждебных берегах десятилетиями и не собирались сдавать свой город без боя. Прошел первый шок внезапного штурма, и эллины опомнились.

Где-то впереди, в районе центральной агоры, запели боевые трубы. Греческие стратеги смогли навести порядок в паникующих рядах гарнизона и городского ополчения. Когда передовые отряды Ларса и Закарбаала вырвались на широкую улицу, ведущую к площади, они наткнулись на стену.

Всю ширину улицы перекрывал наспех собранный, но абсолютно монолитный строй тяжелых гоплитов. Щит к щиту, в восемь рядов в глубину. Лес копий непреодолимой щетиной смотрел в грудь карфагенской пехоте. Греки слитным, тяжелым шагом двинулись вперед, выдавливая нападающих обратно в узкие переулки. Их боевой гимн, пеан, заглушил крики умирающих.

Карфагенский авангард дрогнул. Натиск фаланги был сокрушительным — первые ряды ливийцев и иберийцев были просто смяты и втоптаны в мостовую. Ларс, пытаясь перекричать лязг металла, отчаянно пытался выстроить своих италийцев стеной щитов, чтобы остановить этот каток, но улица была слишком широка, а напор греков — слишком силен.

Солнце поднялось над охваченной дымом Алалией. Битва в самом сердце города только разгоралась, превращаясь в мясорубку с равными шансами для обеих сторон. Исход этого дня, а вместе с ним и судьба Западного Средиземноморья, все еще скрывался за густой завесой пепла и крови.

Кровавая мясорубка на улицах Алалии затягивалась, выматывая обе стороны. Но внезапно в ритме сражения наметился сбой. Непреодолимая стена греческой фаланги, только что уверенно теснившая карфагенский авангард, вдруг дрогнула и начала сдавать назад.

Это не было паническое бегство. Фокейцы отступали с пугающей, выверенной дисциплиной: задние ряды разворачивались и уходили по улице, в то время как передние огрызались копьями, прикрываясь щитами, и шаг за шагом пятились за ними.

Союзники, опьяненные видом отступающего врага, воодушевились. Иберийцы победно закричали, корсы Руксии с удвоенной яростью бросились вперед, швыряя в спины грекам камни. Но Ларс Апунас, тяжело дыша и вытирая кровь с лица, почувствовал холодок тревоги. Он переглянулся с Закарбаалом, чье лицо тоже потемнело от подозрений. Рядом тяжело дышала Руксия, опустив окровавленный меч.

— Они не сломлены, — прохрипел Ларс, останавливая рвущегося вперед Мания. — Эллины не отдают улицы просто так. Это заманивание.

— Держать строй! — рявкнул Закарбаал своим офицерам, не давая пехоте растянуться. — Осторожно, шаг за шагом!

Они преследовали отступающих греков, как стая волков гонит раненого, но все еще смертельно опасного вепря.

* * * * *

Сражение выплеснулось из тесных городских кварталов на широкое, залитое солнцем пространство порта. Гавань Алалии была практически пуста. Длинные деревянные пирсы и каменные молы пустовали — очевидно, почти весь мощный фокейский флот ушел в море, чтобы перехватить объединенную армаду Гамилькара и этрусков.

У причалов покачивались лишь несколько дозорных кораблей. Но как только карфагенская пехота вывалилась на набережную, греческая задумка стала ясна. На палубах оставшихся судов эллины спешно разворачивали тяжелые торсионные баллисты и скорпионы.