Он уверенно зашел в мастерскую мемориальных изделий и прошел вдоль стены, к которой были прислонены памятники, готовые к установке, обращая внимание на их цвет и форму. На темном фоне памятников проступали лица ушедших людей. Память, она нужна людям, нужна тем, кто ушел из жизни, и тем, кто их помнит. В помещении работали художники.

– Добрый день, – обратился он к одному из работающих мастеров. – Хочу памятник заказать для умершей жены и себя, чтобы вместе…

Капитан удивился сам себе. Так долго настраивался, так долго обдумывал разговор, а уложился в одну фразу. И не надо объяснять, что недолго осталось жить. Зачем? И так понятно все, когда тебе девяносто два. С годами стало раздражать, когда приторно говорили, узнав возраст, словно утешали: «Ах, вам еще жить да жить…»

Но все же сказал, доставая из пакета снимки:

– Жизнь впереди недлинная, как понимаю, – он серьезно посмотрел в глаза мастеру.

Художник молчал.

– И пусть на памятнике будет изображен мой корабль.

Решение обозначить на камне хотя бы пунктиром то, чем он занимался всю жизнь, хотя бы оставить этот штрих, чтобы в дальнейшем подошедший к его могиле правнук, увидев корабль и волны, сразу понял, чем жил его предок, казалось Анатолию Михайловичу очень правильным и логичным.

Мастер не перебивал, помог выбрать памятник, долго смотрел на принесенные фотографии, по ходу разговора задавал уточняющие вопросы. Он работал давно, слушать людей умел. Капитан вызывал уважение, человек военный, собранный.

– На фотографии весь китель офицера в наградах, заслужил моряк, – думал художник, слушая капитана. – Разрешите уточнить. С орденами понятно, со знаками тоже, здесь Нахимовское училище… А вот эта медаль как называется? За что наградили? – спросил он и, получив ответ, сделал запись в заказе.

– Жена моя тоже военнообязанной была, работала шифровальщицей в штабе соединения, – продолжал объяснять Анатолий Михайлович, показывая перфокарты. – Видите цифры? Не надо подробно, пусть схематично. Посмотрите, как на памятнике лучше расположить. Может, веером? Я вам доверяю.

Пачка пожелтевших от времени картонок была аккуратно для надежности прошита нитками.

– Вы не волнуйтесь, ничего потеряно не будет, – пообещал мастер, видя, какую ценность они представляют для пожилого человека.

Уточнив детали, договорились встретиться через неделю.

– До субботы, – капитан протянул руку для рукопожатия, – в двенадцать буду.

На пороге обернулся.

– Вы служили, Владимир Николаевич? Видно, что в наградах разбираетесь и очень четко вопросы формулируете, профессионально. Всю жизнь мою увидели.

– Семнадцать лет службы, два года в Афганистане, давно, – кратко ответил художник.

– Поймем друг друга.

Выйдя из мастерской, капитан направился к храму, который так поразил его своей белизной. Он зажег свечу перед иконой, маленький дрожащий огонек замерцал в полумраке.

– Тоже память, – тихо сказал Анатолий Михайлович, смотря, как две капли воска медленно скатились по тонкой свече и замерли. – Надо на памятнике крест нарисовать, – решил он, почувствовав, как увлажнились глаза. – Женечка бы одобрила, она в Бога верила, даже в те богоборческие времена верила.

Могила жены, небольшой холмик, среди других могил ничем не выделялась. Издали было видно, как человек склонился над могилой, положил цветы, дотронулся рукой до деревянного креста, постоял, задумавшись, и пошел к автобусной остановке. Автобус нельзя пропускать, нечасто здесь проезжает.

– А куда мне спешить? – горько усмехнулся Анатолий Михайлович, садясь к окну. – Никто дома не ждет. Дети живут отдельно, редко приезжают.

Автобус покачивался, тормозил, снова покачивался, оставляя позади длинную полоску дороги. Вспомнив, как внимательно слушал его человек, капитан покачал головой.

– Как мало, оказывается, мне надо. Поняли, и легче стало.

Он задремал, день был непростым.

Стемнело. Вечер спустился на землю тихо, осторожно, накрыл пространство туманом, похожим на тонкую невесомую ткань. Птицы, весь день щебечущие в листве, примолкли. На фоне неба с темно-фиолетовыми разводами сказочным казался храм на пригорке.

В маленьком окне мастерской горел свет. Художник работал до ночи. Приезжал он в этот город на сезон, с весны до осени. Заказов было много, и он старался не терять время. Днем работать было сложнее, отвлекали разговорами. Закончив очередной портрет, открыл пакет, оставленный капитаном.

Композицию мастер видел. Слева женщина вполоборота, справа морской офицер, на заднем плане корабль в море.

– Интересный человек, – думал он, рассматривая снимок капитана. – Правильные черты, внимательный вдумчивый взгляд, аккуратные белые усы и бородка, совсем седые волосы.

Затем посмотрел на фотографию женщины.

– Очень интеллигентное лицо. Жакет, блуза, брошка у воротничка. Совсем не дама с веером, в штабе работала. Строгая дама, военнообязанная.

Он взял пачку перфокарт со столбиками цифр, стараясь продумать их правильное расположение на памятнике. На обороте нескольких картонок увидел записи ровным аккуратным почерком. Разобрать можно было не все, время не щадит записи, выполненные карандашом, но некоторые слова можно было прочесть.

«…желаю тихой гавани…»

«Счастливого плавания тебе, Толечка…»

«…жду, очень жду тебя, родной…».

«Все будет хорошо. Богу надо доверять…»

– Вот тебе и шифровки, – улыбнулся художник. – Целая жизнь.

Неделя для Анатолия Михайловича никак не хотела заканчиваться, время тянулось. Несколько раз он собирался позвонить в мастерскую, спросить, как продвигается работа, но останавливал себя. Человек военный, он знал и ценил силу слова. Договорился на субботу, надо ждать.

Находиться одному в квартире было трудно, тишина не уходила, и все вспоминалась Женечка, молчаливая Женечка, ждущая его всю жизнь из бесконечных походов. Как она справлялась с тишиной? Как?

После смерти жены он почти перестал с кем-либо говорить. Что тут сказать? Горе все по-разному переживают. Никому не рассказать, как больно утром от первой мысли при пробуждении. Реальность словно обрушивается на тебя камнепадом с горы, а выражается двумя словами: «Жени нет». И никому не рассказать, как потом долго ходишь по квартире, ходишь между этими огромными словами, заполнившими все пространство, всю жизнь, пытаешься прийти в себя и собраться.

Капитан открыл окно. Во дворе на турнике подтягивался мальчишка, стараясь, чтобы его подбородок поднялся выше перекладины. У него не получилось, руки разжались. Расстроенный, мальчик походил возле турника, подпрыгнул и повторил попытку. Футболка его задралась, обнажился худенький живот. Опять неудача.

Дождь заморосил, на оконном стекле появились первые маленькие прозрачные капли. Они некоторое время дрожали, потом стали соединяться и скатываться тонкими ручейками вниз к подоконнику. Ребенок со двора не уходил.

– Упрямый пацан, – отметил капитан, смотря, как мальчик вытирает ладонью мокрое лицо и вновь пытается подтянуться.

Анатолий Михайлович вспомнил себя маленьким. Во время войны вывезли таким же из блокадного Ленинграда. Вернувшись, в Нахимовское военно-морское училище поступил, затем обучался в Военно-морской академии. Служба, семья, служба и… Жизнь за плечами…

Дождь усилился, по подоконнику громко застучали крупные капли, в их настойчивом стуке слышалось: «Так, так, так…» Ветер поднялся.

Сквозь пелену дождя пожилой человек увидел, как совершенно мокрый ребенок посмотрел на небо, затем подпрыгнул, ухватился за перекладину, резко отжался до подбородка, спрыгнул и улыбнулся.

– Помочь бы парню надо, толковый мальчонка. Витей, кажется, его зовут, надо уточнить, – подумал Анатолий Михайлович, закрывая окно и смотря, как мальчишка, подняв руки, быстро бежит по лужам к соседнему дому.