Как кошка с собакой А жили как кошка с собакою — она втихомолку плакала, он, нос закрывая лапою, царапин не замечал. Было им в жизни всякого насыпано в миски лакомого, и поровну было пагубы добра на двоих и зла. Имелись у них все девять, но что было тут поделать, фантазии были смелыми, реальность свое брала. Бродяжить любила кошка, бывала неосторожной, мыл шубку попутный дождик с собой на прогулку звал. Свободой манили крыши, до звезд с них гораздо ближе, бывало, так шерстку лижешь и лопаешь звездопад. Под утро разбойник-холод брал в руки озябший город, лез в душу неслышным вором за капельками тепла. Она понимала – вот он, правдивый рингтон на сотовом, с повтором мелодии сотым о том, что пришла зима. Он ждал ее две – три жизни, сжигал для согрева письма, зима забелила листья, и выпала тишина. Молчание было благом (ну, сколько терпеть бумаге), в окно залетали ангелы, приветствуя Рождество. Его ожиданье долго рождало в ней чувство долга, погреться хотелось около в промозглые холода. Москва наряжалась стразами, декабрь катился к праздникам, а сон был под утро ласковым, знать, ангел оберегал. Ласточка в берега
Камнем с неба ласточка в берега, ты меня остаточно сберегал, в нашем марте снова и снег, и дождь, и еще в запасе вагоны льда. Эти сны дурные и день, и ночь, и весной недужится иногда, ты меня качал на руках, качал, да и выронил в лютые холода. А теперь горю вполнакала, что ж, так вмерзает в горы ручей Горюн, нет меня с тобой, где к другой ты вхож, не держи, на ладан твоя Маюш. Ты мне друг, любимый, и даже брат, я тебе – межа на границе царства, Кто-то скажет, смотри на нее – звезда! Кто-то скажет, давно погасла. Мандарины Давно не читала твои облака… А помнишь, как в них искупалась река? Как выпали звезды из наших карманов и стали закладками в новом романе. А в осень они обернулись листвой — оранжевой охрой почти неживой. Зима превратила их в два мандарина и елке в саду твоем их подарила… и падали, падали, падали с веток снежинки в мерцающей синей подсветке! Запахло сиренью, разбуженной, белой, но я признаваться себе не хотела, что вновь безответственно, просто бесстыже лю-блю… мандаринов признание рыжее. О'Кои Куколкой быть спокойнее, слышно траву и вишни, рыбка ничья О'Кои сон на бамбуке пишет. Где-то у самой Фудзи сакура май торопит бросить щепотку грусти, пару горошин скорби. Будет закат катиться за море рыбой долгой, дрогнут слегка ресницы напоминаньем долга. Бабочки трепетанье — крылышки кимоно, где-то мой путник ранний в птичий свистит манок. Сяду в саду на камень, песню сожму в ладонях, можно вот так – руками, ветра дыханье помнить. Солнце упало в море прямо с повозки рикши, вместе со мною вторит — ты мой кучисабиши. В городе М В твоем раю мне долго не прожить, бесхитростные мотыльки-мгновенья сгорят не Феникса латунным опереньем, а перьями общипанной души. У райских всё до первого греха, держи, пока в руках осталась сила, меня на расстояньи. Или-или, не приведет к добру матриархат. У женщины невинны лишь ресницы, зашторена в них майская гроза, уснул мангуст, но бодрствует гюрза и, на камнях согревшись, серебрится. Не обольщайся, я не херувим, погрелась на груди, хвала герою, штурмуй, мой Шлиман, непокорство Трои, но больше мне про рай не говори. Я помню всё и позабыла всех. Закрытый космос. Черные уголья. Стигматы на руках текут любовью, защелкнулся гранатовый браслет. Японским флагом полыхнул закат, до сакуры три месяца всего-то, мы бьемся словно два враждебных флота, выстреливая чувством наугад. В моем раю спилили ветку груши, запретный плод канону вопреки, смеясь, беру его с твоей руки, а требуют взамен немало – душу. На цыпочках к кипящему котлу, ты сам дрова подкладывал исправно. Спасает утро, сна набросок рваный… свернуть во двор… припарковать метлу… |
