Однажды я заметил, что волосы у нее стали длинными, а в лице появилась кровинка. То ли воздух, то ли молоко от Лысухи, то ли стрептоцид, который добывал отец у кого-то из-под полы, сделали свое дело, и жизнь продолжалась. Однажды я услышал, как она тихо пела: «Не пробуждай воспоминаний, минувших дней, минувших дней». И у меня опять защипало в носу, как в тот первый раз, когда я ее увидел.
Осенью она пошла работать в колхозный детский сад уборщицей. Это было удобно, потому что она отводила меня в школу, а вечером забирала. До вечера я сидел в школьной библиотеке и читал все подряд. Когда первого сентября мы пришли в школу, учительница строго спросила мое имя, фамилию и с кем я пришел. И я сказал – с мамой. И на душе стало окончательно легко. Мама никогда не спрашивала про серый камень. Он хранился в моей тумбочке. Я часто рассматривал его, пытаясь понять какой-то секрет. Однажды она увидела, как я рассматриваю камень и сказала: «Береги его и не показывай никому». Когда все у нас было хорошо, она вдруг заболела, ее увезли в больницу. Однажды отец пришел. Его лицо было перевернутым. На похоронах людей было мало. Бабка Савельевна, которая когда-то нянчила меня маленького, пока отец не вернулся из дальнего похода. И участковый. Отец сказал ему: – Радуйся. Из-за тебя все. Потом в 1954 году мы переехали в город. Отец стал заведовать автобазой, а я – учиться в городской школе. В тумбочке у меня всегда хранился серый камень. Когда брал его в руки, мне слышался ее голос: «Не пробуждай воспоминаний» и вспоминался вкусный запах. Только много позже отец сказал мне, что серый камень – это слиток, который маме удалось вывезти с зоны, где она отбывала срок как враг народа по доносу участкового, пока туберкулез, цинга, анемия и другие события не вернули ее к нам. Иосиф Гальперин Болгария, с. Плоски Иосиф Гальперин живет в Болгарии, публикуется в России, Украине, разных странах Европы, в Америке и Австралии. Лауреат международных премий и конкурсов, автор двенадцати книг прозы и четырнадцати книг стихов. Из интервью с автором: В 2025 году у меня вышло две книги стихов, в Болгарии и Германии, последняя, «Ледяной язык» – на 500 страниц, все самое для меня важное. А здесь я предлагаю подборку стихотворений, написанных, в основном, после «Ледяного языка». © Гальперин И., 2025 Внутренние диалоги Баллада о слепом коте Разлетелась по миру животных злым поветрием слепота — и котенок, зажмурившись плотно, вырастает в слепого кота. Был бы дикий – давно бы помер, а у девочки под рукой он мурлычет и прыгает в доме, как любой котенок другой, и когтями на подоконник попадает, чуя тепло. Этот мир он таким запомнил, он таким запомнил стекло. А по миру летает зараза всех инаких со свету сживать, и как в бункере, прячется язва в тех, кто бороду могут жевать. Эту жизнь, говорят, не считайте, будет рай, а пока – убивай! Не считаются жизни котячьи, раз кому-то хочется в рай… Кот знал особость свою и ее: всю его жизнь – вдвоем. Она ушла? Сторожи жилье, скоро вернется в дом. И если сирены – смирно лежи, и если грохот и визг ломает бетонные этажи, ты молча на это дивись. …В этот раз упала завеса и бессильное пало окно, нет опоры, границы от стресса, все пространство обнажено, есть ударной волны превосходство над уютным кошачьим мирком — и ударное это уродство не желает знать ни о ком. Вылезают скелеты из кожи, чтоб с собою забрать его в ад, он не видит, какие рожи рвались в рай и били в мамад [1]… Хозяйка вернулась, сказала: «Держись! Уходим с тобою в подвал». Он был черно-белым, как ночь или жизнь, но он об этом не знал. Библиотека приключений Насыпьте мне имен для насыщенья глаз, я вспомню голоса меня будивших строк, звон шпаг, и скрип весла, и тщательный рассказ о технике лассо, долблении пирог. В любой чугунной тьме луч должен напрягать, сгорают корабли, но Робинзоны вплавь, толкая сундучок, меняют берега. Движенье авантюр преобразует явь. Давайте созывать друзей на эшафот, течение речей выносит к топорам, пусть тяжелее нет учения свобод, но руку за него я с легкостью отдам. Я снова захочу попасть в Кара-Бугаз, не ловлен Моби Дик, и не пропал мятеж!.. За золотым руном уходит Зоркий Глаз, но ждет его страна воинственных невежд. На голову свою забавы не ищи, за огненной водой ты лучше бы сходил. Какие, говоришь, по чугуну лучи? Ты глазки-то промой, седой библиофил. «Единоверцы и единоверки…» Единоверцы и единоверки не всех равняют по единой мерке, кого по стенке, а кого по струнке, кого по шконке, а кого по шкурке. И одного не выбрать произвольно: не больно страшно или страшно больно? Единоверки и единоверцы, ключ Буратино от заветной дверцы: придет и в счастье ткнет вас длинным носом. Надежное, простое, без износа. У виртуального камина ожидая, минуто-киловатты прожигаем. Тут главное не вера, а единство, сомнение обиднее ехидства, и даже одинокие похожи томленьем выбора и выбором расхожим. Мы рождены, чтоб сказку сделать рентой. Единосущны и единосмертны. «Сизый город требовал: „Пари!“…»
Сизый город требовал: «Пари!», витражи, рискованные треки, повели по небу сизари — карлики, великие Лотреки. А внизу – гаргулий горлодер, смешанные разумом химеры: готикой написанный собор наполняют магией Месмеры. Нежным распечатанным вином — грубая шагреневая Сена. Пахнет Квазимодою Вийон и любовью – розовые стены. Смотришь вверх, за башнею следя, проплывая воздуха изгибы, видишь карту, как поводыря, пятна крови, лилии и гибель. вернутьсяМамад – защищенное пространство в жилом доме. |
