За дверью
Отравлен хлеб, и воздух выпит.
Осип Мандельштам
За зверем зверь
вступает в охоту за мной,
железный зверь, огненный зверь,
зверь-невидимка.
Убегаю в подвал по лестнице винтовой,
потому что мне не победить в поединке.
За дверью дверь
в мою нору ломают ход
железный ум, огненный вал,
бывшие люди.
Век-волкодав, вот и снова ты не урод,
ты норма, без стыда и мерехлюндий.
За дверью – зверь,
един в трех лицах век-людоед,
железно туп, огненно зол,
себя не видит.
Убежище заперто, и внутри выбора нет.
Воздуха нет, он снаружи выпит.
«Два окна, на двести с лишним градусов…»
Два окна, на двести с лишним градусов
полдолины огляжу с горы:
города, границы, страхи, радости,
крыши, виноградники, дворы.
Прослежу, как дождь ко мне направится,
обогнет, рифмуя серпантин.
Молний восклицательная разница
подчеркнет незащищенность спин.
За спиной глуха стена кирпичная,
а за нею сосны до вершин.
Пониманье мира ограничено,
треть обзора я не завершил.
…Сзади мир, нехоженый и прожитый,
прокаженный, леченый развал.
Ты хотел и видел, а потом уже
понимал, решался, рисковал.
Вехи памяти скачкообразные
лишь кардиограмму повторят,
не помогут впредь сравненья праздные:
нет движенья, только результат.
Потому как органы надзорные,
стали чувств холодными углы
и строка площадкою обзорною
нависает над границей мглы.
Убежище
Кот наплачет – ящерка слизнет,
саламандра черно-золотая
навсегда по памяти скользнет,
нервные волокна заплетая.
Заходите в деревенский дом,
здешняя земля с рожденья ваша…
Тянет с гор удушливым дымком,
дом – бедой наполненная чаша.
Заяц черепаху обогнал,
уходя от жара верхового,
три недели верховодит пал,
черно-бурым стынет лес сосновый.
А над кладбищем, где черная кайма,
где огонь руками остановлен,
крест воздвигли – не прошла чума
вниз в деревню, на сады и кровли.
«Чудо было!» – говорит Васил:
в помощь вертолету и лопате
в миг подрыва человечьих сил
долгожданный ливень оросил
черноты горящие заплаты.
Чудеса? Все это не ко мне,
я не волонтер Святого духа,
но земле, дробящейся в огне,
но звериной плачущей родне
я открыл убежище, как другу.
Ирина Янкова
г. Санкт-Петербург
Ирина Янкова родилась в Ленинграде, окончила Московский технологический институт. Автор поэтических сборников, книг для детей дошкольного и младшего школьного возраста, которые учат доброте, бережному отношению к природе, помогают подумать о настоящей дружбе, любви к людям. Автор сборника для детей «Зоопарк в моей квартире» и книг: «Только полюбуюсь», «Веселый день», «Давай дружить», «Осенние истории», «Волшебный колодец», «Снежная сказка», «Тетрадь с пружинкой».
Изданы поэтические книги: «Печаль светла», «Танец под дождем», «И от души твоей кому теплее…». Публиковалась в журнале «Невский альманах», в книжных сериях издательства «Скифия»: «Антология сетевой поэзии» и «Антология Живой Литературы».
Из интервью с автором:
Участвовала в литературном вечере санкт-петербургских авторов «Музыка слова» в 2022 г. и встречах, организованных издательством «Скифия» в 2021,2023,2024 г.
Некоторые стихотворения были положены на музыку и исполнялись.
Участвовала в чтениях на Летних книжных аллеях – 2022, 2023, 2024, 2025 г., литературных конкурсах. Неоднократно приглашалась в школы. Выступала на встречах, организованных библиотеками г. Санкт-Петербурга и Ленинградской области. В этом томе АЖЛ представлены два моих рассказа. Прототипом главного героя рассказа «На мостике» является капитан первого ранга Военно-морского флота, который десять лет после войны обезвреживал от мин Балтику. В рассказе «Письма из дома» приведены подлинные письма 1940–1942 годов, имена главных героев сохранены, изменена фамилия.
Иллюстрации к циклу создал художник Владимир Николаевич Спасай. Выражаю ему благодарность.
© Янкова И., 2025
На мостике
Утро началось с тишины. Анатолий Михайлович проснулся рано, посмотрел на часы. Половина пятого, что ж тут удивляться, всё как всегда. Понятие «не выспался» давно ушло из его лексикона. Сном то странное прерывистое полузабытье, в которое он погружался на несколько часов, трудно было назвать. Просыпаясь за ночь несколько раз, смотря в окно на рябь листьев сквозь стекло, он давно запретил себе расстраиваться по такому ничтожному поводу.
Сложнее было с тишиной. Казалось, что тишина, устав ночью находиться в комнате, бесшумно прошла в войлочных мягких тапках по квартире, вышла из нее и спустилась во двор.
– И там тихо, – подумал он, смотря вниз на детскую площадку. – Невозможная тишина.
В песочнице, прислонившись спиной к бортику, сидел забытый плюшевый заяц. И маленькая синяя машинка, наполненная песком, ждала своего хозяина.
– Проснется и заберет, – вслух сказал Анатолий Михайлович, вспомнив малыша, любителя катать машинки.
Ему нравилось смотреть, как играют дети. С годами он почти перестал удивляться. Поступки и желания людей стали во многом понятны, словно обрели некую прозрачность.
– Все одно и то же, – часто думал он, слыша очередную историю о покупке бытовой техники, высадке рассады на даче или приготовлении салата. – Неинтересно.
А слушать, как разговаривают дети, стало интересно. Детская искренность и непосредственность, неподдельный восторг при виде муравья, несущего травинку или переживания по поводу упавшего в канаву желто-красного мячика были настоящими. Поэтому он, если погода позволяла, стал чаще выходить во двор, чтобы сидя на скамейке смотреть, как старательно из мокрого песка лепит очередной кулич какая-нибудь светловолосая девчушка, стучит по перевернутому пластмассовому ведерку синей лопаточкой, прикусив от старания губу.
