Анатолий Михайлович посмотрел на портрет жены, висящий над письменным столом.

– Вот так, Женечка, – обратился он к портрету, – дожил, только дети и удивляют. Наши-то с тобой выросли, внуки уже взрослые, а до правнуков мы… – он запнулся на полуслове, прикрыл ладонью рот и зажмурил глаза.

Чуть слышный стон сквозь ладонь все же вырвался.

Жена умерла год назад. Именно тогда и поселилась в квартире тишина, зашла крадучись и осталась…

– Это из-за слуха, слух слабеет, шутка ли, до девяноста двух лет дожил, – объяснял себе пожилой человек, зная, конечно, что не в слухе дело.

Особенно трудно было вечером, когда становилось понятно, что никто из детей и внуков не позвонит.

– И опять же, что ты хочешь? – спрашивал он себя, смотря в зеркало и с трудом пытаясь совместить представление о себе с худощавым стариком, всматривающимся в него.

Иногда ему казалось, точнее, он был уже уверен, что все, что нужно было сделать в этой жизни, сделал. Хорошо ли, плохо ли – другой вопрос. Жизнь за плечами была насыщенная, полная и интересная. А дети? – Обеспечил, вырастил, научил, помог, подсказал, в люди вывел. Живи да радуйся.

Он нахмурился, губы поджались, чуть вытянулись в упрямую ниточку.

– Перестань себя жалеть! – твердым командным голосом сказал отражению Анатолий Михайлович, резко повернулся и пошел к письменному столу. – Не все ты сделал, еще не все!

После смерти жены он установил для себя жесткий распорядок. В него были включены обязательные прогулки в парке, чтение, анализ информации и записи о службе.

Толстые тетради лежали аккуратной стопкой на безукоризненно убранном столе. Размышления, заметки и статьи о службе были почти дописаны, ими он занимался несколько лет. А рассказать Анатолию Михайловичу Орлову, капитану первого ранга Военно-морского флота, было о чем. Он старательно заносил в тетради воспоминания о сослуживцах, технические характеристики кораблей, факты, цепочки событий, мысли о том, как надо действовать в экстремальных условиях. В тетрадях были представлены перечень возможных вариантов действий и подробный разбор недочетов и промахов, отдельно обозначены порты, базы, акватории морей и океанов, в которых побывал, анализ обстановки. Лирики в записях не было, не до нее.

– Какая лирика, когда после войны на тральщике в Балтийском море мины обезвреживаешь? Десять лет Балтику очищал.

Он склонился над столом. Тишина отступила, словно растаяла в воздухе. Закричали пронзительно чайки, кружась над кораблем. И море, бескрайнее, величественное, невозможно красивое и невозможно опасное, шумно ударило волной в борт корабля в этот предрассветный час.

«…В Финском заливе врагом были поставлены тысячи мин…».

«…Основной объем операций боевого траления выполнен в послевоенный период…».

«…Необходимо было постоянно вести разведывательный поиск в фарватерах моря, береговой полосе еще не уничтоженных мин, обнаружив их, уничтожать…».

Было ли ему страшно? – Было. На этот вопрос капитан себе ответил. И на другой вопрос давно ответил, когда профессию выбирал, коротеньким и емким словом «надо».

Риск, что корабль подорвется на мине, конечно, был, что говорить. И люди гибли. Чтобы не волновать близких, морской офицер тогда за правило взял писать домой только бодрые и жизнеутверждающие письма. Но получались они, как ни старался, не слишком романтичными. Нашел такое, когда бумаги жены разбирал.

«Полоса горизонта похожа на длинную черту. Волны всегда разные. Вчера шторм был, корабль крепкий, не волнуйся. Сейчас в небе белые чайки».

– Успокоил, – усмехнулся капитан, перечитав записку, и посмотрел на портрет.

Солнце уже заглянуло в комнату и лучом осветило прическу женщины. Волосы собраны в пышный пучок на затылке. Лицо оставалось в тени и казалось очень серьезным.

– Любимая ее фотография, – вздохнул Анатолий Михайлович и поднялся из-за стола.

Часы показывали десять утра. Пролистав тетрадь, он погладил рукой мягкую обложку.

– Немного осталось, в целом порядок. Есть еще мысли, конечно, но если не успею, дети издадут, не пропадет.

Оставалось еще одно важное дело.

Он прошел в комнату жены и достал с полки альбом с фотографиями. Нужно было найти ту, на которой он снят в кителе с наградами.

– Фотография ей очень нравилась, говорила, что на ней настоящий капитан. Вчера искал да не выдержал, сердце заныло, альбом отложил.

Он стал листать страницы, и перед глазами вновь замелькала его жизнь, замелькала вспышками, фрагментами, искорками. От нее перехватывало дыхание и ныло в левой стороне груди, будто кто-то тянул вбок и хотел его уронить.

Восемнадцатилетняя Женечка в летнем светлом платьице с букетом ромашек. Женечка в длинной юбке, идущая к пристани, машущая рукой. Она с маленькими сыновьями. Женечка – студентка. Женя – совсем взрослая женщина, улыбающаяся, веселая, задумчивая, такая разная… Вместе с ним, в той поездке в Кишинев, у машины. В альбоме были не только снимки, попадались открытки, тетрадные листочки с маленькими каракулями учившихся писать свои первые буквы сыновей… Фотографий Анатолия Михайловича было немного. Что удивляться? Вся жизнь в море.

Он задержал взгляд на черно-белой фотографии тральщика, на полном ходу разрезающего форштевнем тяжелую волну. Снимок был сделан в боевом походе с борта эсминца, идущего параллельным курсом. Маленькие, еле различимые, фигурки экипажа. Командир и сейчас мог назвать всех людей по имени. К одной из фигурок была проведена стрелка, а внизу сделана сноска: «Это я, я на мостике».

– Ценный снимок. Домой посылал.

Он нашел фотографию, которую искал, закрыл альбом и поставил его на полку. Взгляд упал на стопку аккуратных картонок.

– Перфокарты, это когда жена работала шифровальщицей в штабе соединения, – подумал Анатолий Михайлович и протянул руку, пытаясь их взять.

Несколько перфокарт с полки упали на пол и веером легли у ног. Прямоугольные небольшие картонки с аккуратными рядами и столбиками цифр.

– Военная тайна, которая давно уже не тайна, – сказал он вслух, собирая перфокарты. – Надо с собой взять завтра, на всякий случай.

Он нашел пакет, положил в него фотографию свою, фотографию жены и тот снимок, где он на боевом мостике своего корабля маленькой темной точкой.

На следующий день невысокий пожилой человек вышел из дома. Во дворе было немноголюдно. Девушка, склонившись над детской коляской, что-то говорила карапузу, лежащему в ней, и звенела погремушкой. Да какой-то мальчишка лет десяти висел на турнике, пытаясь подтянуться. Лицо его было красным от напряжения. Мальчик спрыгнул на землю и громко сказал:

– Здравствуйте!

Анатолий Михайлович кивнул на ходу.

– Молчаливый старик, совсем замкнулся в себе, – подумала девушка, посмотрев ему вслед, и продолжила звенеть погремушкой.

Дорога была неблизкой, часа полтора ехать. Автобус покачивало, особенно на поворотах. Капитан смотрел в окно на мелькающие деревья и дома, готовился к разговору. Чуть кружилась голова.

– Должны понять, объясню, как надо. А детям и говорить пока не стану. Когда сделаю, тогда и скажу, – размышлял он, держась за сиденье, чтобы не упасть.

Автобус очередной раз сделал поворот, свернул на узкую дорогу, и Анатолий Михайлович увидел поле и белый храм вдали с зелеными куполами. Он смотрелся точеной фигуркой вдруг появившейся ниоткуда.

– Словно с облака спустился, – подумал капитан.

Почему-то на душе стало спокойно. Это было странное мимолетное ощущение, даже не понятно было, с чем его сравнить. Что-то из детства. Когда расстраивался, мама ласково проводила рукой по его волосам и тихо говорила, что все наладится. Нечто подобное испытал капитан первого ранга Военно-морского флота и вышел на остановке, объявленной водителем автобуса: «Кладбище».