бисер на глади шелка из цикла «Звезды для М.» 1 Если взять и взлететь за небо, откуда Земля чуть больше хрупкого шарика для пинг-понга, увидишь: там нет набата, бубна, литавр и гонга, никто не кричит в пространство, всюду гармоничная упорядоченная среда, где кратно блекнут объем и важность всех этих «вечно» и «никогда». А ты – лишь точка, частица, всполох, вмещаешь штиль и девятый вал. Посмотришь – рядом мерцает ярко тот, с кем ты три вечности воевал. 2 А мир не схлынул, нет, и не погас. В нем миллиарды точек, кроме нас, В нем килотонны радости и боли. Мир, словно клад, открылся сразу весь. Вон теплый дождь, вот в пламени небес морские чайки неземной романс поют преодолению неволи. Умойся, выдохни, и грянет новый джаз, как сокол, полетевший в первый раз, как утро после воробьиной ночи. И желтый лучик через облака проложит путь на крышу, а пока зачеркивай в страданьях слово «очень». Танцуй, дыши дождем, ложись в прибой — однажды ты помиришься с собой и все былое уместится в сутру. Наступит время петь и говорить, и ты на миг в проеме у двери задержишься и улыбнешься утру. 3 Когда затупится меч и копья все будут сломаны — приходи посидеть со мной у костра. Здесь на мили нет ничего, кроме плеска воды и гомона наглых чаек, соленого воздуха и песка. Здесь солнце края поранило о тонкую линию вдалеке. И мы, не набравшие слов заранее, встретились налегке. Помолчим, покуда танцует огонь и красные искры взлетают вверх. Горькой улыбкой затем отпразднуем сомнительный свой успех: насмерть сражались и оба выжили, держит еще спина, сердце, смотри-ка, почти не выжжено и звучна его струна. А были счастливцы, смешные странники, веселые бунтари. Станет дико устало и странно нам, когда мы заговорим. Нет смысла ущерб подсчитывать, распределять вину. Пережитому – пережитое. Здесь я не обману. Все. Расходимся незнакомыми. Больше мы не враги. Прощай уже. До нескорого. Береги себя. Береги. De profundis clamavi
Псалом 129 Напиши меня! Ты же смелая. Воссоздай из тревожных снов. При себе – ни лица, ни имени, только список земных грехов. Мне отсчитана Вечность целая в тесной комнате. Взаперти. Я – не черное и не белое. Напиши меня. Возроди. Пусть я стану песчаным берегом. Пусть ложится в мою ладонь океан, оглушенный городом, отразивший его огонь. Пусть волна осыпает искрами под прицелом звенящих звезд. Пусть не будет ни лжи, ни истины на десятки десятков верст. Пусть я стану прошедшим временем, утекающим из горсти. Сядь за клавиши, напиши меня! Напиши меня — отпусти. Давай больше не копить боль? Хватит маяться взаперти! У меня – года, месяца, дни. У тебя – мысли сплошная нить! На счет «три» мы себя простим. Видишь – тает вокруг стена. Видишь – море, висит над ним убывающая луна. Шаткий мост на воды гладь ложится плавленым серебром. Лучше – снова учись летать! Прошлым, берегом и песком я не стану тебя писать. Я цветной напишу мир: невесомое полотно неба, яркого, как сапфир; океан с изумрудным дном! Будут двое на берегу, сцепив мизинцы прохладных рук, говорить про свою судьбу на мысль легко заменив звук. Будет видно из ясных глаз: звезды светят у них внутри. Это будет потом, сейчас — я считаю: один… два… три. «Можно, я буду странной…» Можно, я буду странной — в ситцевом белом платье до пола и с кружевами? Буду носить браслеты из синих круглых агатов, длинные красные бусы и черные серьги-кольца. Я буду бродить по пляжу, по самой кривой прибоя, а старый разбойник-ветер испортит мне всю прическу. Можно, я буду рыжей — с длинными волосами, в которых нет места гребню и лентам из магазина? Я стану играть камнями, что родились посудой для разных людских напитков. Волна мне подол намочит, я буду легко смеяться тому, как искрится солнце в прохладных соленых брызгах. Можно, я буду резкой в поступках, словах и жестах — петь то, что на душу ляжет, слова рифмовать без цели? Я стану песок в ладонях пересыпать как будто бесстрастный целитель – Время назначил меня царицей над небом, морем и пляжем. Можно, я буду главной? Главной в своей Вселенной. искра
– Он погубит тебя, царевна, лучше его оставить. Я могу из великой щедрости забрать твою злую память. В одном его пальце бьется такая тьма и такая сила… Съешь это яблоко, забудешь, как полюбила. Побежишь свободная и босая, никогда его имени не узнаешь. Все равно он в руки тебе не дастся. Быть с ним – как целовать бездну, с вечным холодом обвенчаться! И она принимает яблоко, вертит его в руках. Вспоминает того, кто города обращал в руины, надежду – в прах, кто поджег горы, обрушил море на корабли. Того, кто тоже… тоже ее любил. Закрывает глаза, кусает легко и быстро. Из груди в тот же миг выпадает искра и летит к старухе, ложится в сухие руки. В ней жар объятий и лед разлуки. – Вот и умница, ты теперь навсегда свободна. Царевна уходит, следом уходят годы. А за ними – десятки лет и века проходят. Вот уже не царевна сидит на пирсе, пристально смотрит в воду. За спиной у нее высотки и новая автострада. Девушка гладит волны, она как обычно рада: ветру, весне и солнцу, светящему в ярко-синем. Девушка любит жизнь так горячо и сильно. Вот только родные шутят, что нет у девицы сердца. Она и правда давно не ждет: ни рыцаря, ни дракона, ни даже принца. На шутки в ответ смеется. Внутри нее что-то мается, бьется, жжется, огненной ниткой на тонком запястье вьется, дергает, тянет, никак не рвется. Девушка видит знаки, сопоставляет мифы, легенды, были. Берет семь железных хлебов. Башмаки обувает из закаленной стали. Бродит по миру, заходит в такие дали, о которых даже в пещерах не рисовали, во веки веков не пели. Отделяет «кривду» от «в самом деле». Сквозь крапиву, терновник, чертополох, прострел, мимо огненных вод под градом летящих стрел, через пыльную бурю – отзвук чужой борьбы, выходит к Дереву, видит корни своей судьбы. Трех ткачих, разбирающих пряжу на грядущее, настоящее и былье. Говорит старухе: – Я пришла, возвращай мое. |
