Два пятака из копилки на билет к отцу-полярнику были нужны. Но для бабушки можно и выдать, все равно с пенсии даст на мечту. Мальчик охолодело скользнул под кровать, где под доской хранилась жестянка от печенья.

Дед взял пятаки и, согнувшись, исчез в странных звуках и запахах за занавеской.

Мальчик потянулся туда же, но замер, заглядывая в щелку. Мужик с крестом в черном и длинном что-то невнятно бормотал. Бабушкина подруга Макарьиха сидела за столом и подвывала. Мальчик почувствовал, что они сделают что-то с бабушкой. И с кем же он пойдет сегодня на пасеку? Вечером они долго шептались, и он уснул в предвкушении подымарить в сетке.

Он решительно вышел и увидел, что бабушка неподвижна на кровати, куда он обычно забирался, чтобы послушать сказки или уснуть под лоскутным одеялом.

А на открытых глазах у нее лежат его пятаки. За столом сидела знакомая врачиха, к которой бабушка его водила, когда болело горло, и молча писала.

Потом все встали и вышли. Мальчик остался один с бабушкой. Он хотел подойти. Но не мог. Он смотрел на пятаки.

Вдруг дед придушенно зашептал: «Как же, зачем, что же мы без тебя?»

Вошли два мужика и поставили на стол бархатный ящик. Потом подняли бабушку и положили ее. В ящике ей было жестко, и лежала она так, что хотелось все время поправить. Но лучше бы она просто пошла на кухню и вкусно запахло бы блинами. «Сердешница, – говорили мужики, – зато не мучилась». «Так, молодая совсем, и пятидесяти нету».

Пришла Макарьиха, дала мальчику сухой коржик и сказала идти на улицу. Во дворе солнце ослепило, мальчик кинул коржик курам, которые его расклевали.

Потом все потемнело. Он очнулся от мокрой ваты с противным запахом, которую врачиха толкала ему в нос. Закричал, слезы хлынули. Его затрясло, он понял, что теперь один на свете, и никогда они с бабушкой не пойдут на пасеку. Дед был не в счет. Но можно найти отца-полярника, который ждет его и любит.

Потом заиграл оркестр, и все пошли по тропинке на кладбище. Он часто ходил туда с бабушкой, которая говорила: «Пойдем к маме». Там она смотрела на фотографию молодой женщины, которая всегда радостно им улыбалась, и говорила: «Посмотри, дочушка, как вырос».

Теперь рядом с дочушкой была глубокая яма, в глинистой земле шевелились дождевые червяки. Оркестр заиграл неожиданно громко и невпопад. Мужики взяли крышку и стали заколачивать бабушку в бархатном ящике. А потом опустили в яму, и все бросали землю горстями на новый бархат. Мужики закапывали и бросали землю вместе с червяками, которые шевелились, но не могли убежать. Так же, как и мальчик, у которого в глазах опять потемнело.

Очнулся он дома на своей кровати. Из-за занавески слышались приглушенные звуки, потом все стихло. Вошел дед, прижался к лицу мальчика чем-то колючим и мокрым, придушенно кричал без слов.

Ночью мальчик видел сон, который остался с ним на всю жизнь. Два пятака на глазах у бабушки.

Через три дня, когда мальчик вышел на солнечный двор, городских уже не было. Ерофевна полола огород. Лужа на улице высохла. И всем был виден булыжник на ее треснутом днище.

Ерофевна распрямила спину и крикнула: «Ходи сюда, смотри, какая морковка». Морковка была сладкая, мальчик грыз ее, и ему становилось легче и легче. Жизнь почти вернулась в свое русло.

И он уже почти забыл, как в начале лета к Ерофевне приехала на черной «Волге» дальняя родня. «Дачники, – говорила она, поджимая губы, не то гордясь городскими, не то презирая их. – Пенсии нет», – вздыхала и уходила хлопотать.

Городские были шумными. На лужайке разводили костер, дымили горелым мясом. Орало радио без проводов, пугая Дружка, дремавшего в кустах. Адя и Гера, которых родители привезли оздоравливаться, в шортах и матросках вытаптывали еще не отросшую траву на лужайке для сенокоса. Сетчатыми лопатками на длинных ручках они бросали друг другу что-то легкое, которое падало на лужайку. И вдруг перелетело через забор под ноги к мальчику.

Городские повисли на заборе. И тот, что постарше, крикнул: «Эй, ты, подай волан. Что стоишь, не слышишь?» Мальчик пошарил в траве и взял в руки что-то легкое и кружевное, как занавески у Ерофевны в комнате с иконой.

«Что стоишь, ты что, больной?» – добавил тот, кто помладше. И оба засмеялись. Мальчик подошел к забору и молча протянул то, что назвали воланом, старшему. «Пожалуйста», – сказал мальчик. И протянул руку. Младший ударил по его руке, и волан взлетел и упал на вытоптанную травяную лужайку. Оба засмеялись и побежали, перекидывая волан друг другу, продолжая кричать: «Во дурной, деревенский».

Было больно. «Синяк будет», – подумал мальчик почти безразлично. Он просидел на скамейке неподвижно до вечера, пока не пришел отец.

Потянулись безрадостные дни. И вот однажды пошел затяжной ливень. Лужайка опустела. В редкие просветы мальчик, надев сапоги, выходил осмотреть свои владения. Сапоги давали уверенность и свободу.

На улице, как всегда, появилась лужа в углублении глинистой дороги. Можно было пускать в ней бумажные кораблики, длинными ветками делать волны. Или прицеливаться и метко бросать камни, пока кораблики не пойдут ко дну.

Сегодня нашелся удачный булыжник. Он должен был поднять ил со дна лужи и сделать большой взрыв.

У лужи с противоположной стороны стояла городская девочка в беленьком плащике, в беленьких гольфах. Снежинка на утреннике в детском саду. Она смотрела, как мальчик делает длинной веткой волны, на которых кораблик приближался к ней. Неожиданно мальчик поднял булыжник над головой и с размаха кинул в воду. Удар был меткий. Кораблик утонул. Брызги ила поднялись с самого дна и накрыли девочку. Мальчик и девочка стояли, молча глядя друг на друга. Мальчик хотел смеяться. Но не мог.

Вдруг с веранды Ерофевны с криком выскочил мужик. «Пузатый», – подумал мальчик. Дачник кинулся к нему, чтобы схватить за плечи. Но тут откуда-то появился отец с лопатой в руках.

В белой майке, от которой был смешной загар. Мужчины, молча, постояли друг против друга. И городской увел свою девочку на веранду. Отец поднял камешек и кинул в лужу. Потом взял сына за руку, и они пошли к себе. Когда ужинали, отец молчал, глядя в пустоту темного окна.

Мальчик упал на кровать и заснул камнем. И только позже в тяжелом забытьи заплакал. Но не проснулся. И не видел отца, который сидел на углу кровати тяжело и неподвижно. И тихо гладил сына по голове.

Жизнь текла привычным руслом, как река Усвянка, ее можно было перейти в один шаг.

Местами река делала плавные повороты. И тогда превращалась в болотца, в которых плодились комары. Или уходила под землю, как говорил местный старожил Петрович, прикасалась к своим истокам. Но затем опять выныривала, напитавшись от неизвестного ключа.

В самом глубоком месте ее теплая мутноватая вода доходила до колен. Петрович говорил, что в затоне водились караси, а под корягой – крупные раки. Правда, никто не видел ни карасей, ни раков. Но главное верить, что они там есть.

Иногда мальчик делал удочку. На это уходил не один день. Ведь удилище должно было быть правильным. А еще надо было выпросить у Петровича леску и грузило, накопать и уложить в жестянку червяков, которым предстояло стать наживкой. И главное, упросить Петровича пойти за добычей. Петрович был седым и старым в свои тридцать с небольшим. И почему-то ходил с мальчиком на рыбалку.

В тени ивы на кочку раскладывалось все необходимое. Потом Петрович доставал из банки шевелящегося червяка и нанизывал его на крючок, приговаривая, «Судьба твоя, брат, быть наживкой». Червяк еще трепыхался на крючке, когда Петрович давал удочку мальчику. И мальчик правильным движением забрасывал ее в воду. Потом они долго сидели на берегу и молча ждали. Иногда Петрович вдруг говорил: «Там и не такое видел, только там горы, песок и жара».

Опять сидели молча. Наконец, из вещмешка, похожего на зеленый рюкзак, Петрович доставал хлеб, перья лука, сало. Мальчик пил воду из стеклянной бутылки с надписью «Крепленое плодово-ягодное», с картинкой яблока и клубники. А Петрович прикладывался к фляжке цвета вещмешка.