— Яков... - начинаю я и снова чувствую, как к горлу подкатывает ком. — Он... перед смертью... он сказал мне кое-что.

Он ждет. Внимательно смотрит на меня и не торопит.

— Он сказал, что я приемная дочь, — выдыхаю наконец. — Что они с мамой удочерили меня. И больше никто об этом не знает. Ни брат, ни сестра. Только они двое.

Слова вырываются сами, и я уже не могу остановиться.

— Я всю жизнь думала, что я их дочь. А оказывается... - голос срывается. — Оказывается, я чужая. И мать теперь даже похоронами не хочет заниматься. Может, потому что я не родная?

Яков сжимает мою руку сильнее.

— Злата, послушай меня, — говорит он твердо и мягко. — Кровь — это не главное. Они тебя вырастили. Твой отец любил тебя. Иначе не сказал бы перед смертью. Он хотел, чтобы ты знала правду.

— Но зачем? — шепчу я. — Зачем говорить это сейчас?

— Потому что это важно. Для него было важно быть честным с тобой.

Я качаю головой. И чувствую, как слезы снова щиплют глаза.

— Мне так страшно. Будто я потеряла не только отца, но и саму себя.

— Ты не потеряла себя, — говорит Яков. — Ты та же самая Злата. С теми же воспоминаниями, с тем же прошлым. Просто теперь ты знаешь больше. И это не делает тебя хуже или чужой.

Слезы наконец прорываются. Я пытаюсь их сдержать, но не получается.

— Извините, — бормочу, отворачиваясь.

Не извиняйся, — тихо произносит он. — Плачь, если нужно. Я рядом.

И я плачу.

Тихо, стараясь не привлекать внимания.

А Яков просто держит мою руку и молчит. Я чувствую эту поддержку. Ощущаю ее физически.

И это лучше, чем просто слова.

На следующий день я снова еду к матери. Но она продолжает стоять на своем и категорично отказывается от участия в похоронах.

— Ты даже не поедешь с ним проститься? — в ужасе переспрашиваю я.

— Не знаю, — холодно отвечает она. — Возможно, на похоронах я буду. На прощании — нет. Ты же решила позвать его сына.

— Мама, он имеет право знать. Он все-таки его сын.

— А я — его жена. Законная. И не хочу, чтобы всякие побочные эффекты там присутствовали.

Я продолжаю смотреть на нее, как будто это произносит не человек, а какая-то машина, без чувств и эмоций.

Ну как так можно?

В моей голове вообще не укладывается все это. Они прожили вместе больше сорока лет. И не пойти попрощаться с ним?

Это какой-то абсурд.

Они ведь любили друг друга. Пусть это было давно. Пусть их путь был нелегким. Но они же жили вместе. Они понимали друг друга, воспитывали детей.

И что?

Вот так из-за одной ошибки не сказать последнее «прости»?

Слезы снова начинают щипать в глазах.

И я решаю больше не предпринимать попыток ее уговорить. Она зрелая женщина, сама разберется.

Просто у меня все сжимается внутри, когда я понимаю, что она не придет. И понимаю, что папе было бы обидно за ее такое поведение.

Выйдя из комнаты матери, я сталкиваюсь с Дианой.

— Привет, сестренка, — произносит она грустно. — Завтра похороны? — спрашивает она.

— Да.

— Вообще мне очень жаль, что так вышло, — мы спускаемся вниз и располагаемся в гостиной. — Папа мог бы еще пожить.

— Да, его внезапный уход для нас всех большая трагедия.

— Ты сообщила Алексею? Он приедет?

— Я назначила ему встречу. Не хочу об этом говорить по телефону. Не смогу, — тихо произношу я.

— Думаешь, он придет?

— Надеюсь. Они не общались, пусть хотя бы он проститься с ним. Я понимаю, что Лёша зол на него. Но это все-таки не тусовка, на которую можно не прийти. Это похороны.

— Я уже скучаю по папе, — признается Диана.

— Я тоже, — киваю я.

— А Женька уже консультировался с юристами по поводу наследства отца.

— Боже, хоть бы подождал.

— Он хочет заранее знать свои шансы.

— Ну, какие шансы? Папа оставил завещание. И что кому он распределил, мы не знаем. Может, он вообще все Лёше оставит.

— Это слишком, Златик, — тянет слова Диана.

— Он чувствовал свою вину. Почему нет? Решит так исправить свои ошибки.

— Тогда придется еще за наследство судиться, — выдыхает Диана.

— Не хотелось бы, — протягиваю я. — В общем, завтра в десять утра прощание, а потом похороны.

Я встаю, одеваюсь и покидаю дом.

Мне предстоит нелегкий разговор с Алексеем. Я заранее готовлюсь к тому, что мне предстоит от него выслушать.

В голове хаос.

Как сказать ему? С чего начать? Мы узнали о его существовании совсем недавно. И еще не успели привыкнуть.

А теперь еще и мои знания о том, что я приемная дочь. А он — родной сын.

Кафе переполнено. Запах кофе и свежей выпечки, гул голосов, звон посуды давит на меня, мешая сосредоточиться.

Алексей уже сидит за столиком у окна. Я сразу узнаю его. Отцовский профиль. Такая же линия скул. Такой же упрямый подбородок.

Сердце сжимается от этого сходства.

Я опускаюсь на стул напротив, ловя его холодный взгляд. Он не здоровается, только кивает.

Официантка подходит, я машинально заказываю чай, хотя в горле продолжает стоять ком.

— Ты хотела поговорить, — констатирует Алексей, глядя в окно. Даже не смотрит на меня.

— Да, — я выдыхаю. Сообщать такие новости всегда трудно. — Леш, это... это сложно.

Он, наконец, поворачивается ко мне. В его глазах ноль интереса, только холодное ожидание.

— Случилось что-то? — спрашивает он ровным тоном, будто мы обсуждаем погоду.

Я открываю рот, но слова застревают где-то внутри.

Как сказать?

Как сообщить человеку, который отрицает родство, что его отец... что наш отец...

— Злата, у меня мало времени, — Алексей смотрит на часы.

— Папа умер, — выпаливаю я, и голос предательски дрожит. — Позавчера вечером. Авария. Врачи сделали все что смогли. Но увы…

Тишина.

Я смотрю на него, ищу хоть какую-то реакцию.

Но лицо Алексея остается каменным. Ни вздрогнувшей брови, ни дрогнувшего века. Ничего.

— Приношу свои соболезнования, — произносит он после паузы. Он говорит это так, как выражает сочувствие случайной знакомой.

Я чувствую, как внутри все сжимается от боли. Неужели он настолько бесчувственный?

— Завтра прощание, — продолжаю я, стараясь держать голос ровным. — В десять утра. Потом похороны. Я хотела, чтобы ты знал.

Алексей тянется к чашке с кофе и делает глоток. Медленно, обдуманно ставит чашку обратно.

— Хорошо. Теперь я знаю, — говорит он и снова смотрит в окно.

— Леш, пожалуйста, — я наклоняюсь вперед, пытаясь поймать его взгляд. — Приди завтра. Он был бы рад. Он всегда хотел, чтобы ты...

— Злата, — обрывает меня Алексей, и в его голосе появляется жесткость. — Он мне не отец. Сколько раз мне повторять одно и то же? У меня своя жизнь. Я не хочу знать вашу семью. Не хочу иметь с вами ничего общего.

— Но ты его сын! — вырывается у меня, и я уже не могу сдержать эмоции. — Ты его кровь! Как ты можешь быть таким холодным?

— Могу, — отвечает он спокойно. И мне становится еще больнее. Родной сын не испытывает к нему ничего. А я? А я люблю отца и отдала бы все, чтобы он остался жить. — Я не просил, чтобы меня находили. Не просил вторгаться в мою жизнь. Мне было хорошо без вас.

Слезы подступают к горлу, но я сдерживаюсь. Не буду плакать перед ним.

Что-то я часто стала плакать. Совсем перестала держать себя в руках. Надо брать себя в руки как-то.

— Когда он умирал, — говорю я тише, — он был в сознании. И передавал тебе привет. Просил сказать, что любил тебя. Что жалеет обо всем.

Впервые за весь разговор в глазах Алексея мелькает что-то почти человеческое. Но он тут же гасит эту искру, и лицо снова становится непроницаемым.

— Поздно, — роняет он. — Слишком поздно для этих слов.

— Леш, он мучился! — я уже не контролирую голос. — Он всю жизнь мучился из-за того, что твою маму! Хотя она сама от него отказалась и осталась с твоим отчимом.