— Это ненадолго, — констатирует Яков.

Я жую булку, но совершенно не чувствую ее вкуса.

— А я не собираюсь разводиться, — вдруг заявляет муж.

— Артем, сейчас не проблем развестись.

— Ты видимо уже от переизбытка чувств забыла, что у нас с тобой дети. Несовершеннолетние, между прочим. А значит, если будет развод, их придется делить. Так вот знай, что тебе я их не отдам. Им не нужна аморальная мать!

Боль пронизывает мое плечо, когда этот громила выкручивает мне руку еще сильнее.

Я морщусь, пытаясь вырваться, но его хватка железная. Сукин сын явно не впервые так делает.

— Отпусти! — повторяю я.

— Извинись, — холодно бросает он.

Я вижу краем глаза, как Злата спокойно жует свою булку. Даже не пытается остановить этого психа.

Ну и женушка у меня. А еще меня обвиняла в бесчувственности. Ее отец умирает в реанимации в нескольких метрах от нас, а она жрет выпечку.

И даже не реагирует, как ее любовник меня калечит.

— Вообще-то она еще замужем! — выдавливаю я сквозь зубы.

— Это ненадолго, — констатирует Яков таким тоном, будто обсуждает погоду.

И тут меня словно прорывает.

Я не собираюсь просто так сдаваться. После стольких лет.

— А я не собираюсь разводиться, — заявляю я и вижу, как Злата наконец-то отрывается от еды и смотрит на меня.

— Артем, сейчас не проблема развестись, — говорит она устало, и это меня бесит еще больше.

— Ты видимо уже от переизбытка чувств забыла, что у нас с тобой дети, — я специально делаю паузу, наслаждаясь тем, как ее лицо каменеет. — Несовершеннолетние, между прочим. А значит, если будет развод, их придется делить. Так вот знай, что тебе я их не отдам. Им не нужна аморальная мать!

Яков резко дергает мою руку вверх. Я чувствую, как что-то хрустит в плече.

Боль ослепляющая. Я невольно сгибаюсь пополам, но продолжаю говорить, потому что вижу, что попал в цель.

Злата бледнеет.

— Ты думаешь, суд встанет на твою сторону? — выдавливаю я, корчась от боли. — Когда узнают, что ты изменяла мужу? Что бросила детей и укатила с любовником развлекаться?

— Заткнись, — шипит Яков.

Но я не могу остановиться. Мне нравится видеть ее реакцию. Она уже готова вцепиться в меня, но сдерживается, потому что находится в больнице.

— Я расскажу всем, какая ты на самом деле! — продолжаю я, чувствуя, что сейчас буду на коне. — Детям расскажу, что их мать — шлюха, которая...

Я не успеваю договорить. Яков отпускает мою руку, разворачивает меня лицом к себе и бьет.

Кулак врезается в скулу с такой силой, что я отлетаю к стене. Во рту чувствую привкус крови. Голова начинает кружиться.

— Яков! Артем! Остановитесь! — наконец-то кричит Злата. — Мы в больнице, вы что, совсем?!

Но этот псих никого не слушает. Он хватает меня за воротник рубашки и тащит к выходу из отделения реанимации.

Я пытаюсь упираться ногами, но они скользят по полу. А в голове все плывет после удара.

— Ты еще пожалеешь! — выкрикиваю я, чувствуя, как губа распухает. — Я заберу детей! И ты их больше не увидишь!

Яков швыряет меня в коридор. А я едва могу удержаться на ногах. Несколько медсестер оборачиваются. Одна даже вскрикивает.

— Идем, — грозно произносит он. И я не сопротивляюсь.

Он ведет меня по коридору к выходу. Мимо проходят люди, смотрят на мое разбитое лицо и отворачиваются.

Как же это унизительно.

— Она все равно вернется, — бормочу я, держась за стену. — Куда она денется с двумя детьми? Я не дам ей ни копейки. Пусть попробует прожить на свою зарплату.

Яков останавливается возле лифта и нажимает кнопку.

— Ты закончил? — презрительно спрашивает он. И мне становится очень мерзко. Он абсолютно меня ни во что не ставит. Какой-то хмырь с ее работы.

— Я только начал, — огрызаюсь я. — Я найму лучших адвокатов. Докажу, что она неблагонадежная мать. Что она...

Двери лифта открываются. Яков заходит внутрь, жестом приглашая меня следовать за ним. Я вхожу, облокачиваясь о стену.

Мы спускаемся в молчании. Я смотрю на свое отражение в зеркальных дверях.

Разбитая губа. Синяк уже расползается по щеке, рубашка измята. Такой себе видок.

Лифт останавливается на первом этаже. Яков выходит первым, я плетусь следом.

Он провожает меня до самого выхода из больницы.

— Если ты еще раз появишься здесь, — говорит он тихо, наклоняясь ко мне, — я сломаю тебе не только руку. Понял?

Я киваю.

Выхожу на улицу, где снова идет снег. Снежинки падают на лицо, и я чувствую, как они смешиваются с кровью на губе.

Оборачиваюсь.

Яков стоит у дверей, наблюдая, как я ухожу. Провожает до конца, чтобы убедиться, что я действительно ушел.

Я делаю несколько шагов, потом останавливаюсь и достаю телефон. Нахожу в контактах номер адвоката.

Злата еще пожалеет.

Они оба пожалеют.

Поздний вечер в больнице тянется мучительно долго. Я сижу на жёстком стуле в коридоре, и каждая секунда кажется вечностью.

Мысли мечутся: отец, авария, тяжёлое состояние, шансов нет. Как могло это произойти? Он ведь прекрасно водит.

Слова врача звучат в голове приговором, от которого не спрятаться.

— Злата, — негромко зовёт Яков.

Я поднимаю глаза. Он стоит рядом, и в его взгляде я ощущаю твердую уверенность, за которую можно зацепиться, чтобы не развалиться полностью.

— Держись, — говорит он просто. — Я рядом. Я с тобой.

Я киваю, хотя не уверена, что способна держаться. После того, как он выставил Артёма, после всего этого кошмара, Яков остался. Не ушёл.

Он просто сидит здесь, молча. Но его присутствие для меня как остров спасения, не дающий мне потеряться в этой беспросветной безысходности.

— Я боюсь, — шепчу я. — Так боюсь его потерять.

— Знаю, — отвечает Яков. — Но ты сильнее, чем ты думаешь.

Я хочу верить в это. Но как? Если я готова разрыдаться в эту же секунду. И вообще я абсолютно не чувствую себя сильной.

Дверь палаты распахивается. Врач, молодой, с усталым лицом, выглядывает в коридор:

— Родственники Анатолия Ивановича? Он пришёл в себя. Просит дочь немедленно зайти.

Сердце проваливается куда-то вниз. Я вскакиваю и бросаюсь в палату, не чувствуя ног. Яков остаётся в коридоре.

Отец лежит под белой простынёй, подключённый к капельницам и мониторам. Лицо серое, осунувшееся, но глаза такие же, как прежде: тёплые и любящие.

— Папа, — выдыхаю я, опускаясь на колени у кровати. — Папочка, я здесь.

Он с трудом поворачивает голову. Губы шевелятся, выдавливая слова сквозь боль:

— Златочка... моя девочка...

— Не говори, пожалуйста, — всхлипываю я, сжимая его холодную ладонь. — Береги силы.

— Нет... я должен тебе сказать, — хрипло произносит он. — Ты должна знать...

— Пап, не надо, — перебиваю я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Потом. Когда тебе станет лучше.

— Послушай меня... — Он судорожно вдыхает, и монитор тревожно пищит. — Ты... должна знать правду.

— Пап, давай оставим на потом. Тебе тяжело, я же вижу, — комок в горле не дает мне четко произносить слова. Слезы уже стекают по щекам, но я их даже не чувствую.

— Злата, не плачь. Прошу тебя… Просто послушай…

— Папа…

— Милая, моя девочка, — ему становится тяжелее дышать. Он практически шепчет мне последние слова. — Не думал, что скажу тебе так… Но ты должна знать.

— НЕ трать силы, — выдавливаю из себя.

— Златик, ты не моя дочь. Точнее... не наша. Мы с мамой... удочерили тебя. Когда ты была совсем крошкой. Никто не знает об этом. Только мы двое.

— Нет, папа! Зачем ты мне это говоришь? Это неправда!

— Прости… Я должен был сказать тебе раньше…

Мир качается. Звуки становятся далёкими, словно я в вакууме.

Я не родная дочь?

Меня удочерили?

— Что... — Голос застревает в горле. — Пап, что ты говоришь...