Я сжал листы в руке, чувствуя горечь и тепло разом. Люция все так же оставалась связующей нитью между мной и с австрийскими дворами.

Наутро в штабе Михаил Илларионович, получив донесения из столицы, собрал нас и коротко доложил:

— В Петербурге неспокойно. Государь призывает готовить новые корпуса. Слухи о заговоре кое-где просочились, голубчики, — и опять мелькают фамилии, которые мы уже слышали: Аракчеев, Зубов. Так что война, господа, ныне не только на полях, но и у нас за плечами.

Я слушал его и невольно думал о письме Люции. В ее строках тоже чувствовался этот поворот. Она писала о Париже, о том, что там уже нет единодушия, что сама Мария-Луиза сторонится мужа, что опальные генералы бродят как тени. В конце стояли слова, будто шепот, пробившийся сквозь чужую руку: «Береги себя. Ветер переменился, и я боюсь, что переменит и судьбы».

Я не знал, писала ли она от сердца или это была чужая подсказка, вложенная ей для меня.

Ноябрь перевалил, мороз ударил во всю силу. Французы бежали к Неману, а мы входили в Литву. В Вильно застали те самые склады, что Наполеон обещал своей армии. Все амбары, сараи, магазины были пусты. На улицах валялись брошенные пушки, повозки с треснувшими колесами, телеги, и даже кое-где попадались обглоданные крысами скелеты коней. Бездомные псы обгладывали то, что осталось. Людей было мало.

Вечером, в доме губернатора, за картами и свечами снова заговорили о будущем.

— Армию мы сохраним, — сказал Раевский. — Солдаты должны отдохнуть, но весной мы можем двинуться за Неман. До самого Парижа, коли будет приказ.

— Не спешите, Николай Николаич, — оборвал по-дружески Кутузов. — До Парижа путь лежит чрез Вену, Берлин, а то и чрез ненавистный нам Лондон. В Петербурге, извольте, наших врагов не меньше, нежели в парижских салонах. Аракчеев, Зубов такие же маршалы, как Мюрат и Даву, только иного поля. Их оружие, смею вам доложить, это слухи, доклады, ласки царские. И, быть может, они опаснее, чем сам Бонапартий, холера им в душу…

Юный князь Голицын подыскал за губернаторским домом нетронутую французом усадьбу, где мы временно и расселились. В первый же день вечно недовольный Прохор принялся кипятить таз воды. Дров было мало, пришлось разломать ось телеги, а сам денщик приговаривал:

— Жетельмен хранцуский, чума забери, токмо пеньки от столбов пооставил…

— Да брось ты этот таз, Прохор! — смеялся я, когда тот норовил подсунуть горячую воду под опухшие ноги барина. Михаил Илларионович едва успевал скрыться от него за дверьми. — Не бросишь?

— Не брошу.

— Хозяин уже бегает от тебя, как Наполеон от Раевского.

— Позволю себе доложить, што мне барина ноги поважнее будут всяких там тараканов запечных.

— Так Михаил Илларионович уже боится твоих компрессов как пациент хирурга.

— Чего-о?

— Ладно, сформулирую по-другому…

— Што изволите сказывать?

Вот черт, он же не понимает таких оборотов речи, мелькнуло у меня с опозданием. Откуда простому денщику девятнадцатого века знать такие слова, как «компресс», «пациент» или «хирург»? К тому ж еще фразу «сформулирую по-другому…» Пришлось битый час разъяснять, что именно я хотел сказать этими выражениями. Тот добросовестно выслушал и, покрутив пальцем у виска, отправился с тазом разыскивать барина.

Михаил Илларионович два раза служил в Вильне военным губернатором, когда жил в ней привольно и нескучно. Помнится, я в те годы тоже проводил время здесь не напрасно. И вот мы приехали в Вильну в третий раз. Теперь мой хозяин был главнокомандующим русскими войсками, перед которыми бежали разгромленные остатки «великой армии».

На площадях горели костры, мороз начинал свое шествие к концу осени.

В усадьбе нас уже ожидал адмирал Чичагов. Он был в морском вицмундире, с кортиком и фуражкой в руке, стараясь казаться независимым, гордым. Понимал, что его карьера сухопутного полководца окончена и нечего зря притворяться. Отдал фельдмаршалу строевой рапорт и вручил городские ключи.

— Поздравляю, ваша светлость, с одержанными победами, и вместе с сим благодарю вас за ваши распоряжения. Честь и слава принадлежат вам одному, ибо все, что ни делалось, то исполнялось во всей силе слова повелений ваших, следовательно, победа и все распоряжения есть ваше достояние!

Едва сдерживаясь, чтобы не разразиться хохотом, я записал эти напыщенные слова для потомства. Михаил Илларионович добродушно обнял горе-адмирала за талию и повел в каминную.

— Ваши экипажи с посудой и столовым серебром, захваченные французами в Борисове, отбиты. Я велел их доставить сюда, — сказал он, возвращая адмирала к его борисовским «победам» в кавычках.

— Благодарю вас, — вспыхнул Чичагов. — У меня хватает посуды. Я могу предоставить ее вам, если вы пожелаете давать обеды!

— Ох, какие обеды нынче, право слово, милый сударь. Как бы солдат накормить, да лошадям фураж заготовить. А вам все обеды да театральные балы…

Чичагов закусил губу. Мы с Павлом Андреевичем Резвым прыснули в кулак от смеха. Иван Ильич тихо кашлянул, спрятав улыбку. Саша Голицын, едва не выбежал в коридор, давясь хохотом. Позор Березины следовал за адмиралом как тень. От этого пятна Чичагову не удавалось избавиться даже здесь, в Вильно, когда Березина уже фактически осталась позади, а он по-прежнему думал о каких-то светских обедах.

— Не пристало нам сейчас думать о балах, — заметив глазом наши надутые от смеха физиономии, продолжил поучать адмирала Кутузов. — Вот мне, мил-государь, мой денщик Прохор заместо парадного мундира, ноги парит. А каково нашим соколикам солдатам, когда еще Березина у них в памяти?

— Ваша светлость, хватит уж, право, о Березине… — едва не взмолился посрамленный Чичагов. Куда только делась еще недавняя спесь? Вестовые с ординарцами перебрасывались скрытно ухмылками. В сухопутных войсках не любили адмирала за его бездарность, впрочем, как и на флоте. Один Александр видел в нем родную душу, поскольку сам был отмечен печатью поражения под Аустерлицем. Продвигал Чичагова и фаворит Аракчеев. Оттого и была некая негласная неприязнь между моим хозяином и неудавшимся полководцем.

Отвесив поклон, бывший командующий корпусами удалился. Как только дверь закрылась за последним офицером его свиты, всегда терпеливый Иван Ильич разразился едва сдерживаемым хохотом. Следом за ним рассмеялись Голицын с Резвым, а Кайсаров, гревший руки у камина, хмыкнул в усы.

— Ну, вы его поддели, Михайло Ларионыч! — давясь смехом, выдал вздох Иван Ильич. — Это ж надо? Вошел сюда как гусь в распущенных перьях, а выскочил как подбитый воробчик.

— Он мне чем-то Мюрата напомнил, — встрял Саша Голицын. — Тот тоже всегда на аванпостах пред ясны очи Милорадовича появлялся в золоте и перьях пушистых. А как Матвей Иванович Платов погнал его в зад, так и перья растерял и золотые эполеты в Березине утопил.

Покидая утренний прием, в этот день настроение у нас было бодрое. Теперь Чичагов вряд ли посмеет перечить графу Голенищеву-Кутузову.

А сам Михаил Илларионович писал в тот вечер своей жене Екатерине Ильиничне:

«Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления, что в спальне комнаты были вытоплены для Бонапарте, но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей. Поехал до Парижу другой, стало быть, дорогой. Как наши детки? Как осень в граде Петровом? Все так же посещаешь дворец, матушка? Государь-то благоволит к тебе, али как? »

Отправив курьера с донесением и письмами в Петербург, фельдмаршал поехал встречать первые полки главной армии, вступающей в Вильну.

Мы остановились на просторной кафедральной площади у величественного собора святого Станислава, так как здесь должны были проходить полки. День выдался солнечный, тихий. Мороз не сдавал, мелкий снег искрился и скрипел под ногами. Михаил Илларионович вылез из саней, окруженный генералами. Рядом находились Кайсаров, Резвой, Иван Ильич, первый адъютант Голицын, второй адъютант из штабных Граббе и, собственно, я, уже не как адъютант, а военный инженер главнокомандующего. Поодаль, у большого костра, жалась кучка любопытных горожан. Прохор добросовестно грел таз с водой на огне. Как закончится шествие, барину непременно нужно будет попарить ноги.