— Чудо, господа! Там дьявол сидит в ящике! — кричал он, отступая.

— Не дьявол, — успокоил его Иван Ильич. — Просто господин Довлатов немного опередил Господа Бога в части грома. Остальное у нас вопрос времени.

— А если это оружие?

— Не успеем, господин корнет. Оно пока только светит. Но вот когда ослепит француза, тогда и поговорим, — ответил я.

Утром следующего дня прибыл Платов. Прискакал на коне в запыленной бурке, вошел в шатер Кутузова без доклада, как один из его самых близких друзей.

— Француз в двух верстах. Давыдов с сотней казаков уже пошел по флангу. Если не испугаются, то завтра будет веселуха, — засмеялся он, принимая протянутый кубок с чаем.

— А ты как думаешь, Матвей Иванович? — спросил Кутузов.

— Думаю, пора их подзадорить. Не чтобы сражаться, а разозлить.

— Приманка?

— Скорее, наживка. А ты, батенька, пока свети своим светочем колдовским, — хлопнул меня по плечу после объятий. — В темноте-то проще ловить, верно?

— Если Давыдов с вами, я спокоен, — вставил я.

— Молод ты, чтобы быть спокоен, — хмыкнул Платов. — Но мозги у тебя как у нашего того Ломоносова, упокой его русскую душу. И это мне по душе.

В тот вечер мы сидели с Голицыным возле палатки, где догорал костер. Где-то вдали стрельнули пушки, напугав вечно недовольного Прохора. Пробный залп? Или случайность? Лагерь напрягся. Кто-то в темноте стал готовить порох. Я смотрел на свою лампу. Она светилась слабым, ровным светом, почти как свеча. И в этом свете было больше смысла, чем в тысячах свечей в залах двора.

— Мир изменился, Григорий Николаевич, — прислушиваясь к бормотанию Прохора, раздумчиво проговорил второй адъютант. — И уже, вероятно, обратной дороги не будет…

Ох, как же ты прав, черт возьми, подумал я про себя.

БА-ААММ! — где-то вдали шарахнуло взрывом.

Наполеон проснулся от какого-то шепота в переднем отделении палатки. Уже серело, близился рассвет. Император сел на постели, потирая заплывшие глаза. Спал он мало, считая себя вторым Юлием Цезарем — тот тоже вроде бы спал по пять-шесть часов.

— Рустан, кто там?

— Ваше величество, это я…

Полотняный полог палатки откинулся, и в спальню вошел, мягко звякнув золочеными шпорами, длинноногий Мюрат в гусарском доломане зеленого бархата. Малиновые брюки с золотым шитьем дополняли столь нелепый образ щеголя.

— Что такое?

— Барклай ушел… — виновато сказал Мюрат. Он до сих пор боялся своего могущественного шурина и держался с ним подобострастно.

В первую секунду Наполеон не понял — так ошеломило его это невероятное сообщение. Машинально сунув ноги в отороченные мехом сафьяновые туфли, подскочил к длинному, нарядно одетому Мюрату.

— Куда ушел? Кто ушел? Как ушел⁈

— Сир, русские ушли из-под Витебска. Их лагерь пуст!.

— Не может быть! Трубу мне! — бросился к выходу. Быстрый мамелюк Рустан сунул ему в руку зрительную трубу. Наполеон, в одном белье, с растрепанными волосами, обнажавшими начинающуюся лысину, выбежал из палатки. Часовые едва успели взять ружья на караул. Лагерь только просыпался.

Он увидел дым потухших костров и больше ничего. На равнине у города, где вчера стояли люди, кони, пушки, теперь было совершенно пусто…

За палаткой шептались, суетились. Уже вся свита была в сборе — Коленкур, Дюрок, Бертье, Меневаль. Смущенный Мюрат все еще стоял, ожидая приказаний разгневанного императора.

— Это обман! — закричал тот. — Они не могли так уйти! Восемьдесят тысяч, это вам не иголка! Это же скифы! Они подстерегают нас. Идти с предосторожностями. Чего вы стоите, Иоахим? Летите!

Мюрат взмахнул огромной, украшенной каменьями шляпой, вскочил в седло и умчался. Только пыль взвилась столбом. Спустя несколько минут после отъезда неаполитанского короля к аванпостам помчался сам император — он все-таки не хотел поверить, что Барклай ушел.

Проскакал мимо палаток итальянских полков вице-короля Евгения Богарне. Остальные, Коленкур, Дюрок, Бертье и свита с конвоем едва поспевали за ним. Туман над Лучесой рассеивался. Кавалерия Мюрата переходила вброд. Наверху уже мелькали синие мундиры польских улан.

— Русские ушли, отдав без боя еще один город, ваше величество.

— Вижу, сударь. Или я, по-вашему, слепой на один глаз как их Кутузов?

— О, никак нет, сир…

— Куда направились их главные силы, по какой дороге двигается их артиллерия? Отставших и пленных у русских не было, а о шпионах, которые могли бы спокойно жить в Витебске, мы не позаботились. Запишите это в бюллетень, Дюрок.

Солнце еще не поднялось, а императору уже стало душно. Он почувствовал, как вспотел под треуголкой лоб.

— Послать в город! Найти жителей! — обернулся к Бертье.

Эскадрон польских улан на рысях пошел к Витебску, поднимая пыль. Через два часа перед Наполеоном предстали шестеро перепуганных насмерть, дрожащих, заросших до ушей бородами, евреев. Это были обыкновенные витебские жители, очевидно мелкие торговцы и ремесленники, каких Наполеон уже привык видеть в Польше, в Литве, в Белоруссии.

Испуганные и пораженные таким невиданным зрелищем, такой массой сверкающих мундиров, лентами и орденами генералов, евреи упали перед конем Евфратом на колени. Умный конь косил на них своими большими карими глазами.

— Что они говорят? — спросил Наполеон.

— Они просят о помиловании, ваше величество, — сняв шляпу, почтительно ответил польский капитан, прикомандированный к главному штабу в качестве переводчика.

— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!

— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.

— Болван! — вырвалось у императора.

Он посмотрел в зрительную трубу на город. — Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Бертье, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Смоленск!..

И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.

А мы уходили из Витебска без суеты, без грохота падающих ящиков, без панического говора. Это был отход, выверенный до минут и до последнего подводного колеса. Вчера еще в домах теплились огоньки, пахло свежим хлебом, а теперь только гул пустоты, скрип ворот и редкий окрик часового. Дорога на север и восток уже была забита обозами; плотная вереница подвод тянулась, покачивая бочками с порохом, ящиками с ядрами, тюками с хлебом и крупой. На случай внезапной погони оставили в городе несколько пустых складов, пару тщательно заминированных подвалов и добрую порцию ложных бумаг в канцелярии, дабы запутать их штабистов. Мины, разумеется, были моего производства.

На реке еще темнели валы тумана, и лишь редкие отблески воды выдавали, где она петляет между лугов. На одном из холмов, прижав к боку карту, стоял Барклай, угрюмый, вглядывался в цепочку обозов, а Кутузов шепнул мне, чтоб передал артиллеристам держаться ближе к центру колонны, где дорога уходила вглубь России.

Прожектор я собрал на базе старого бронзового рефлектора от сигнального фонаря и катушки с медной обмоткой, что мы намотали вручную на деревянной оси, пропитанной смолой. Источником тока послужил примитивный генератор, крутимый вручную через редуктор от фургона, с намагниченными подковами вместо ротора. Линзу с оптической трубкой откуда-то раздобыл Голицын, тщательно отполировав ее песком и золой. Для охлаждения мы использовали кожух с водяным мешком, что-то вроде простейшего теплоотвода. Свет был слабее, чем дневной, но в темноте разрезал все, доставая до деревьев на десятки саженей вперед.

Когда раздался утренний залп, мы сначала подумали, что шандарахнула пробная артиллерия. Но звук был другим, не холостым, не учебным. Кутузов только поднял бровь, отпив из кружки.

— Это не мы, — заметил он, — и, судя по эхам, не они. Значит…?

— Давыдов, — сказал Платов, подходя с накинутой на плечи буркой. — Я же говорил: завтра будет веселуха. А он, лукавец, опередил.