— Ударить бы! — прошептал Голицын. — Хоть одним эскадроном…

Тяжело вздохнув, Михаил Илларионович опустил бинокль:

— Слишком рискованно. Нет, господа… лучше пусть он пока убегает. Опосля переправы мы уж догоним его с божьей волей.

Все молчали. Я чувствовал, как внутри у каждого рвалось: «А вдруг именно сейчас судьба России в наших руках?» Но ни один не решился ослушаться старика.

— Господь сам вершит за нас эту битву.

Коляска Наполеона в тот момент выехала из затора и перекатилась на другой берег.

— Ушел, — прошептал Голицын, так сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Михаил Илларионович поднялся, покачиваясь от усталости, поманил меня пальцем:

— Разослать приказ, Григорий Николаевич. Укрепить позиции, собрать пленных, обозы разделить по корпусам. И чтобы ни одна душа не посмела гоняться за беглецами без повеления!

Он взглянул в сторону, где исчез Наполеон, и добавил тихо, будто только мне:

— Сегодня мы разбили его армию, а сам он не разбит. Значит, конец войны еще впереди.

Глухой залп на том берегу будто подтвердил его мысли…

В это время, прибывший со своими частями из-под Минска адмирал Чичагов, наслаждался отдыхом в небольшом уютном доме местного ксендза, который он занял для постоя в Борисове. Государь Александр почему-то продолжал доверять этому, в общем-то, бездарному полководцу, запятнавшему свое имя еще при Измаиле. Может, тут как всегда была рука Аракчеева, а может и Зубова, я не знал. Тем не менее, Павел Васильевич, только что плотно позавтракав натуральным бифштексом из свежей говядины, сидел в кабинете, когда к нему вошел адъютант и с таинственным видом доложил, что казачьи разъезды схватили на той стороне моста нескольких пленных французов.

— Один очень похож на Наполеона, и как вы справедливо изволили отметить, ваше превосходительство, малоросл, — доложил адъютант.

— А где он?

— Вон стоит у крыльца. Я нарочно велел поставить его так, чтобы вы могли обозреть. Все указывает на то, что перед нами их император.

— Если бы! — адмирал живо подошел к окну и глянул. У крыльца стоял в синей французской шинели и треугольной шляпе действительно маленький человек, нетерпеливо поглядывая во все стороны. Казачий урядник с шашкой в руке не спускал с пленника глаз.

— Изволите видеть, как есть все приметы. Мал, плотен, шея короткая, волосы черные, — угодливо шептал адъютант, наклонившись к окну.

— Накормить и дать выпить. Пусть развяжет язык. Потом доставить ко мне, — приказал Чичагов и снова сел в кресло доедать свой бифштекс.

Прошел целый час, прежде чем адъютант доложил, что француза подготовили к допросу.

— Пусть войдет!

Дверь открылась, адъютант ввел французского офицера лет сорока, в зеленом двубортном мундире с голубым воротником и зеленых рейтузах.

— Честь имею, господин адмирал! — непринужденно приветствовал пленник. — Спасибо за вкусный завтрак. Только знаете, у нас в Париже другие соусы, более острые. Я, признаться, не очень люблю английскую кухню. А вот вино неплохое.

Чичагов опешил, собираясь бодать бычка.

— Прошу садиться, господин генерал.

— О, очень благодарен. Вы мне льстите, я еще не генерал, а всего лишь полковник его императорского величества, — по-приятельски улыбался француз, садясь в кресло у стола.

— Скажите, а какое вино вы пьете у себя? — спросил он, вспомнив рассказы государя, что Наполеон пил в Тильзите один шамбертен.

— Какое придется.

— Шамбертен? — хитро улыбнулся Чичагов.

— Да, и шамбертен в том числе.

Чичагов вспомнил, что у Наполеона есть сын:

— Как ваш сынок?

— Который? У меня их три.

— Вы скромничаете, государь, у вас их, верно, больше.

— А вы, право, шутник!

— Вы ведь артиллерист, а носите, если не ошибаюсь, форму конноегеря?

— Нет, я никогда не служил в артиллерии. По росту я гожусь в вольтижеры, но сам прирожденный кавалерист.

— Вам понравилась издалека Москва?

— Я не был под Москвой. Я был только в Полоцке.

Чичагов испытующе глядел на француза в упор, отчего тот вдруг почувствовал себя неловко. Оглянулся по сторонам:

— Постойте, постойте, я, кажется, начинаю понимать! В полку мне уже говорили о сходстве с его величеством. Но не может быть! Вы, вы принимаете меня за… императора?

— А как знать, кто вы, — хищно улыбаясь, ответил Чичагов, закладывая руку за борт морского вицмундира.

— Я уже изволил вам сказать, что имею честь лишь быть похожим на императора. Я видел его в лагере в Булони вот так же близко, как вижу вас! — уже не смеясь, сказал француз.

Адмирал Чичагов выбежал вон из комнаты.

Об этом комичном случае потом несколько дней судачили в нашем лагере. Но неприятности для адмирала еще не закончились. Прибыв сюда к Березине, он впервые за все командование сухопутными войсками увидел наступающего врага. До сих пор в тех стычках, что он участвовал, враг не принимал крупного боя, и адмирал уже привык к легким победам. А теперь он растерялся, не знал, на что решиться: принять бой или уйти снова за реку? Пока он раздумывал, наш Платов гнал Удино к реке. Чичагов отдал приказ отступать на правый берег. Артиллерия и обозы бросились к Березине, где уже давно стояли мы, взяв под контроль все шесть переправ. Там-то на него и обрушилась конница Мюрата, прикрывавшая отъезд Наполеона в коляске. У третьего моста тотчас же образовалась давка. Всякий хотел поскорее очутиться на том берегу. Чичагов, бросив свои фургоны со столовым серебром и фарфоровой посудой, кинулся наутек. Повара и многочисленные слуги улепетывали вместе с ним. Мюрат догоняя — и догнал бы, если бы вовремя не вмешался Давыдов со своими казаками. А там подоспел и Дохтуров. Чичагова отбили под всеобщий смех наших солдат. Таким образом, он и прибыл в ставку Кутузова, хотя, если быть откровенным, то, как по мне, то толку от него не было никакого. Михаил Илларионович, поприветствовав своего давнего знакомого, лишь усмехнулся, поделившись потом со мной наедине:

— Вот, каков у нас сокол, Гришенька, сей адмирал. То мнимого Бонапартия хватает за грудки, то бежит от него, аки пятки сверкают. Помилуй бог, и сервиз свой ценный утопил в Березине, бедолажный…

Иван Ильич, сидящий тут же за моими чертежами, прыснул от смеха.

Тем временем войска постепенно умолкали. Гремучая канонада, казавшаяся нескончаемой, стихла. Коляска императора больше не попадалась нам в бинокль. Отдельные выстрелы еще раздавались в сумраке, но и они скоро заглохли. Только Березина продолжала бушевать, глотая обломки мостов, повозки и тела утопших в стремнине. К утру в лагерь стекались донесения. Пленные, дрожащие от холода и усталости, подтверждали, что у французов царит неслыханный разброд. Удино, Виктор, Не́й отрезаны друг от друга, а кавалерия Мюрата разбита генералом Витгенштейном. Артиллерия большей частью утонула. Но, как не странно, имя Наполеона все еще звучало среди них, как заклятие: «Император с нами, император выведет».

Михаил Илларионович слушал рапорты, перебирая бумаги в руках. Рядом стоял прибывший недавно с полками Петр Христианович Витгенштейн, будущий такой же генерал-фельдмаршал, как сейчас мой хозяин. Адмирал Чичагов предпочитал отмалчиваться, потерпев неудачу в пленении мнимого императора. Кутузов иногда задавал короткий вопрос, чаще всего кивал, будто и без того знал ответ. Наконец, велел собрать всех главнокомандующих. Когда все съехались — Милорадович, Дохтуров, Беннигсен, Раевский, Ермолов, хмурый и недовольный Барклай, — Кутузов сказал твердо:

— Господа, Бонапартий спасся. Да, он перешел реку, затаившись на той стороне как лиса в норе. Но, помилуй бог, вы сами видите, что от его великой армии остались лишь клочья. Сегодня мы не пленили его, — бросил забавный взгляд на Чичагова, — зато погубили его силу. Дальше не нам его преследовать, а зима добьет.