Беннигсен, не в силах сдержать раздражение, бросил:

— Но, ваша светлость, упустив его нынче, мы даем ему время собрать остатки сил и обмануть нас вновь!

— Господин генерал, — поднял руку Михаил Илларионович, — в свое время я видел, как австрийцы с нашим государем гнались за ним под Аустерлицем. Чем кончилось, помните? Теперь пусть он бежит. А как побежит на том берегу, мы его и догоним. Платов с Давыдовым уже давно тайком переправили на ту сторону своих казаков. Не знали, господа полководцы? Нет-нет, Михаил Богданович, не стоит на меня так смотреть, что вас не поставили в известность. С божьей помощью и моим повелением Платов с Давыдовым скрытно построили мосты в шести верстах отсюда, и уже заходят конницей в тыл Бонапартию. Это был секретный маневр. Прошу учесть, господа, что о нем знали только мы трое и мой адъютант Довлатов.

— Почему какой-то поручик Довлатов знал, а я, командующий четырьмя корпусами, не знал? — вспылил Беннигсен.

— Потому как он вел все мои переписки. Григорий Николаевич, если кому до сей поры неизвестно, является моей правой рукой еще со времен осады Очакова, в ту пору, когда я имел честь быть простым капитаном. Он и Иван Ильич, если вам это будет угодно.

Мне стало приятно, хотя знал, что отныне у меня появится новый круг недоброжелателей, какими когда-то были Дубинин с секунд-майором Говорухиным, еще там, под Очаковым. Господи! Как же давно это было, мать его в душу!

Вечером, когда вокруг костров снова зашумели солдаты, я вышел на пригорок. Внизу, в багровых отсветах пожарищ, все еще виднелись крупные группы беглецов на другом берегу. Над ними тянулся сизый дым, над дымом сияли холодные осенние звезды. Подумать только, сейчас в этом витке альтернативного мира, где я находился в теле Довлатова, только начало октября, а Наполеон в реальной истории должен был перейти Березину в ноябре. И мне невольно подумалось, а не здесь ли, на этом берегу, умерла та армия, которую Европа называла непобедимой?

Внутри лагеря солдаты, уставшие до изнеможения, спали прямо у костров, подложив под голову ружья, а офицеры бродили меж обозов, проверяя караулы. На рассвете прибыл Платов, весь в копоти, со сбитым до крови лицом, но веселый, как мальчишка.

— Ну, ваше сиятельство, — воскликнул он, спрыгивая с коня, — видел я, как французы прыгали в воду, будто караси в пруду! Шляпы, сабли, пистоли, все кверху брызгало! Черт бы их побрал, а нам радость!

Вышедший навстречу уже проснувшийся Кутузов усмехнулся, пожал руку:

— Молодец, Матвей Иванович. Бог видит, ты нынче наделал великого дела. Да брось ты свой таз, Прохор, — отчитал денщика. — Лучше чарку водки подай нашему гостю.

И тут же, словно в подтверждение словам Платова, подвезли французские пушки, знамена, сундуки, награбленные в деревнях. Среди них я заметил изящный столик, мраморный бюст, перины и даже расписную детскую колыбель. Все это свалили рядом с мундирными суконками и простыми лаптями, отнятыми у крестьян.

— Вот она, их Европа, — сказал Иван Ильич, глядя на эту нелепую смесь. — В одном обозе и золото, и нищета.

Пленные, согнанные в одну яму, сидели молча. Польские уланы смотрели мрачно, французы устало, итальянцы и немцы крестились. Лишь один офицер, молодой, с усиками, не унимался, всетвердил по-русски с акцентом:

— Москва жечь… Наполеон опять прийти… Наполеон велик!

— Велик? — усмехнулся юный князь Голицын, наклоняясь к нему. — Да теперь какая их тараканьему величеству слава? Бежать да сверкать пятками!

В тот же час донесли, что остатки французов двинулись к Вильно. Уцелевшие мосты рухнули окончательно, и тысячи утонули в холодной реке.

Михаил Илларионович, выслушав все донесения, сказал коротко:

— Значит, поход окончен. Европа хотела поработить Россию, а сама у Березины похоронена.

Перекрестился, а вслед за ним перекрестились многие офицеры с солдатами. Казалось, сама река, заглатывающая остатки французского войска, подводила итог всей их гордыне. На берегах пахло дымом, гарью и стылой кровью. Я вдохнул полной грудью. Впервые за многие месяцы ощутил в себе утешение, что мы выстояли. И в этот момент Голицын протянул мне свернутый листок, промокший от снежной сырости.

— Курьер из Петербурга, — сказал он, с лукавой улыбкой.

Я развернул, узнав легкий, быстрый почерк, словно рука не могла угнаться за сердцем.

«… Ты писал мне о холоде и ветрах войны. А я отвечу: осень и зима всего лишь испытание, за которым весна. Ты нужен мне, как свет нужен утру. Ты жив и этого мне достаточно, милый».

Вот тут-то душа моя и воспылала от нежности. Правда, душа не моя, а того поручика, в теле которого я находился. Мне-то самому, как и полагалось, продолжали сниться мои милые дочурка с женой. Такие вот дела…

Утром 10 октября по моему календарю альтернативного витка истории, на обоих берегах Березины загремели пушки. Левым флангом пошел Витгенштейн, а по правому берегу Чичагов. Оба они прозевали переправу Наполеона и теперь старались наверстать упущенное.

На правом берегу Наполеон уже сосредоточил почти всю свою армию. Корпус Удино, гвардия и остатки корпусов Нея, Мюрат и Даву, предприняли последнюю попытку сбросить наши войска со своих спин. На левом берегу осталась еще одна дивизия Жерара из корпуса Виктора с двумя бригадами конницы, да у второй переправы застряла дивизия генерала Себастиани. В полдень наши батареи стали уже обстреливать шестую переправу из моих минометов. Снаряды с шумовыми петардами моих разработок летели в гущу столпившихся обозов, создавая панику. На мостах образовались заторы, снова ломались колеса, снова падали лошади, опять стояла страшная давка.

— Это последняя, — заметил Ермолов, отдавая мне причудливый для него бинокль.

Наполеон не двигался никуда, ожидая подхода последней дивизии Себастиани, ведь теперь каждый боеспособный солдат был для него на вес золота.

Ночью переправился с сорока орудиями и тремястами повозками своего обоза корпус Виктора. На левом берегу остались только его аванпосты. Утром 11 октября Наполеон узнал неприятную весть, что дивизия Себастиани сдалась Платову. Я записал у себя в дневнике:

«Это был первый случай за всю кампанию, когда капитулировала целая французская дивизия».

Поздравляю тебя, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Благодаря твоим разработкам нам в руки уже сдаются целыми боевыми частями!

А там, на мостах разворачивались последние акты трагедии. Когда стали отходить уцелевшие солдаты Виктора, среди беглецов поднялась невообразимая паника. Все бросились к трем еще державшимся кое-как понтонам. Тысячи разного рода повозок, груженных награбленным добром, сбрасывались в Березину, давили людей, сталкивались друг с другом. Кучера рубили чужие постромки саблями, а другие кучера рубили их самих, повозки опрокидывались, сшибая и давя пеших. Предсмертные крики, бесполезные мольбы и страшные проклятия висели над холодной рекой. На трех последних мостах, что еще не успели подбить мои минометы, творилось неописуемое. Одна из переправ провалилась прямо на моих глазах. Саша Голицын закричал от восторга, посылая проклятия. Едущие, идущие сзади не видели провала, напирали, сбрасывая передних в воду, чтобы через минуту самим оказаться там же. С правого берега понтонеры уже подожгли смолистые бревна. Сухое дерево быстро загорелось. Черный дым, окутав кричащих французов, поплыл над рекой. Наиболее отчаянные и одержимые протискивались сквозь горы лошадиных туш, опрокинутые повозки сталкивали в огонь, в надежде сквозь дым и пламя пробежать на спасительный берег. Многие бросались вплавь и там же тонули. Бравые солдаты императора, что прошли половину Европы, убивая, насилуя, грабя, теперь цеплялись за тонкие перила, за окровавленные стойки моста, пытаясь спастись, уйти от заслуженной кары, но гибли в мутных, студеных водах Березины. Из-за холмов показались высокие казачьи шапки с острыми пиками казаков Платова и Давыдова. Следом за ними катастрофу довершили мои гаубицы, а с позиций ударили мои минометы.