А тем временем мастеровые, по распоряжению полковника Резвого, занимались сборкой первых «трубных бросателей», как мы их в шутку назвали. В основе была простая железная труба с утолщенным дном, на самодельной подставке, и под каждой миной деревянный поддон. Я не рассчитывали по чертежам на дальнобойность, ведь замах был другой. А ну-ка, попробуй метнуть снаряд через укрытие, чтобы он рванул прямо в стане неприятеля, куда даже обычная пушка не достанет?

Голицын, присев у одного из образцов, провел пальцем по заклепкам.

— Скажу честно, Григорий Николаевич, вид у них… как у медного самовара после драки. Но если рванет, как ты говоришь, я первый запишусь в твои артиллеристы.

Мы давно перешли на «ты», еще с того памятного рейда, когда он отвозил чертежи Платову через линию фронта. Тогда я и понял, что юному князю можно доверять безраздельно.

— Вид самовара, это дело десятое, — ответил я с усмешкой, проверяя крепеж. — Главное, чтобы мины ложились туда, куда расписано в моих расчетах, дорогой князь.

Первое испытание примитивных «минобросателей», как назвал их Голицын, провели на закате. Миномет, закрепленный на пологом склоне, глухо бухнул, и снаряд, пролетев дугой, ушел за гребень. Там, через мгновение, раздался сухой, колкий взрыв, над французскими биваками взметнулся сноп земли с клубами дыма.

— Ох, дьявол меня раздери, — протянул Иван Ильич, — вот это они запомнят, канальи.

Ночью на дальнем фланге завязалась стычка. Французы пытались выбить передовой пост. Минометы мы задействовали только один раз, просто чтобы «поздороваться». Эффект оказался не столько военный, сколько моральный, так как утром лазутчики донесли, что в стане неприятеля ходят слухи о «русских чертовых трубах», что бьют сильнее грома.

Кутузов, выслушав мои пояснения, потер подбородок:

— Будет у нас еще одна музыка, кроме пушек. Поиграем на нервах у корсиканца, мил-мой Гришенька.

Утро принесло запах дыма от далеких пожаров, тянущихся полосой на юго-запад. Мы с Кайсаровым как раз проверяли расчеты на новой батарее, когда адъютант прискакал, весь в пыли, и, не спешиваясь, протянул мне сверток.

— Срочно к главнокомандующему!

В штабе, над картой, склонились Кутузов, несколько генералов и Беннигсен. Лицо фельдмаршала было каменным, но по движениям рук, сминающих край бумаги, я понял, что весть не из радостных.

— Дмитрий Сергеич, — обратился он к Дохтурову, — голубчик, тут вот разведка донесла, что отряд маршала Нея снялся с позиций под Рузой и двинулся на юг, в обход. Если верить лазутчикам, у них легкая артиллерия и обоз с продовольствием.

Генерал вгляделся в карту. Путь на юг открывал две возможности. Либо перерезать дорогу к Туле, то есть оружейному сердцу России, либо обогнуть наши позиции, выйдя в тыл под Коломну.

— И то, и другое нам как нож под ребра, — ответил Ермолов. — Но если они пойдут на Тулу, то лишат нас не только пушек, а и пороха.

Беннигсен тихо хмыкнул:

— Если, да если… А вдруг это отвлекающий маневр, чтобы мы сняли силы с переднего фронта?

— Может быть, — ответил Барклай, — но в любом случае их надо задержать. Даже если это приманка, то проглотить ее мы им не дадим.

Кутузов медленно кивнул мне, раздумывая свой собственный план:

— Григорий Николаевич, мил-человек, готовь свои «трубные бросатели» и пару батарей. С божьей волей возьмешь с собой Давыдова, он знает, как двигаться по их тылам. Ударите, и сразу назад, соколики, пока корсиканец не понял, где мы сильны, а где пусто.

Я тут же чувствовал, как план складывается в голове. Фигурально выражаясь, это выглядело как ночной марш, скрытая установка минометов на опушке, несколько быстрых ударов по обозу и отход в леса. Все вроде просто.

Ночь была густая, и только луч прожектора, шарящий по кустам, да редкий всполох далекой пушки, напоминали, что мой альтернативный виток истории еще не полностью изменил ход войны. Давыдов шел впереди, в своей неизменной бурке, поддразнивая казаков тихими, колкими присказками. Его люди двигались легко, будто у каждого за спиной не ружье с пикой, а легкий дорожный узел. Мы держались по лесу, избегая открытых мест. Минометы везли на двух малых телегах, стянутых ремнями, чтобы не бренчали железом. Лошади, казалось, чувствовали нашу решимость, ни одна не заржала. Когда впереди показался свет бивачных костров французов, Давыдов поднял руку. Мы спешились.

— Ну что, мастер, — шепнул он, — пора твоим «трубам» сыграть французам бальный танец.

Тайком расставили расчеты на краю поляны. Подножки минометов вдавили в мягкую землю, а первый снаряд, в виде короткой железной гильзы с начинкой пороха и гвоздей, опустился в трубу.

— Готово! — прошептал я.

БУ-УУХ! — глухой удар ушел в ночь, и спустя пару секунд за кострами взметнулся столб пламени, смешанного с криками. Второй, третий выстрел, еще, за ним еще… и лагерь неприятеля превратился в хаотичную кучу бегущих силуэтов.

— В седло! — рявкнул Давыдов.

Мы рванули прочь, за спиной уже засверкали мушкетные вспышки. Пули свистели мимо, одна ударила в ствол дерева так близко, что кора обожгла щеку.

— Коней в аллюр! — подзадорил Давыдов.

Промчавшись полями, остановившись лишь один раз на передышку, к утру мы были уже в десяти верстах от места удара. Французы, если и пустились в погоню, то не догнали. Давыдов был доволен, казаки смеялись, а я перекатывал в ладони холодную монету в кармане, как напоминание, что эта маленькая победа еще не означала конец войны.

И тут из-за поворота дороги показался гонец, влетев к нам прямо на ходу и, едва сдерживая коня, выкрикнул:

— С юга! Французы у Оки!

Конь гонца был в мыле, круп дрожал, а всадник, хватая ртом воздух, приник губами к протянутой фляге. Отдышавшись, поведал:

— Правый фланг авангарда Мюрата смял редуты Раевского. Стало быть, выходят к мостам через Оку.

В этот миг вся реальность будто вывернулся наизнанку. Меня опять посетил «сбой программы». Шум копыт, крики казаков, тяжесть монеты в кармане, все исчезло, смылось в слепой, белесый туман. В груди кольнуло, в висках застучало, и на секунду я не мог вспомнить ни своего имени, ни того, где нахожусь. Лишь обрывки чужих картинок, вроде как родные стены завода, рев токарных станков, запах машинного масла…

БАЦ! Секунда… и все вернулось, как будто ничего не случилось. Остался лишь неприятный холод внутри, да липкий пот на лбу. Так прошел еще один приступ перезагрузки. «Эффект бабочки» напомнил о себе, что он по-прежнему в действии.

— К Оке… — повторил я, уже вернувшись в тело Довлатова и глядя на Давыдова. — Нужно немедленно предупредить Кутузова.

Мы развернули коней и понеслись в сторону ставки. Голова немного кружилась, потом все пришло в норму. Пыль поднималась за отрядом серым хвостом, а мысли уже бежали вперед, к карте, на которой правый фланг был прикрыт лишь тонкой цепочкой постов. Если корсиканец решил ударить оттуда, Москва окажется между двух огней.

В ставке было неспокойно. Гонцы приходили один за другим, карты перекладывались с места на место, на столе росли кучи записок, исписанных разными почерками. Кутузов сидел в кресле усталый, не успевший дать побрить себя Прохору.

— С юга? — переспросил он, когда Давыдов передал весть. — А на западе все так же тихо?

— Тише, чем должно, ваша светлость. И это плохо.

Беннигсен, опершись ладонями о карту, поджал губы:

— Пустое. Несколько полков Мюрата могут лишь отвлечь нас. Основной удар все равно будет здесь, под Москвой.

— К ним присоединились части Понятовского и Даву, который командует резервом.

Юзеф Понятовский, мелькнуло у меня в мозгу. Племянник бывшего фаворита государыни, короля Польши, уже в возрасте. По истории вроде бы его части первыми должны были подойти к Москве, а потом, в том же 1813 году, что и монета у меня в кармане, он в реальной хронологии утонет с конем в реке, прикрывая отход Наполеона от Лейпцига. Неужели альтернативный виток даст ему подойти сейчас к стенам столицы? А как же измененный ход битвы Бородина? А как же мои орудия и минометы, которые должны ломать этот ход истории? Опять парадокс двух параллельных пространств? Да ну, нафиг, товарищ Довлатов, мастер-станочник… Нашел, о чем сейчас размышлять.