Давыдов, вернувшись под утро, сообщил:

— На левом фланге все верно. Они там трогают почву, ищут, где пройти. Я велел казакам подбросить им ложный след.

Кутузов выслушал, сполоснул лицо, вытерся полотенцем, что успел сунуть Прохор. Подошел к карте, склонился. Проведя пальцем по линиям, решил:

— Пусть идут туда, где мы их встретим, Денис Васильевич. Помилуй бог, наш корсиканец идет прямехонько к нам в лоб.

Чуть позднее в штабе собрался узкий круг — я, Голицын, Давыдов, несколько старших офицеров артиллерии и инженерных войск. Иван Ильич намечал на карте расположения войск. Полковник Резвой с капитаном Кайсаровым объезжали войска, следили за приготовлениями, подгоняли походные кухни. Платов с казаками носился по рейдам. Карта лежала на широком столе, прикрытая камнем, чтобы не сдуло сквозняком.

— Вот, — Иван Ильич указал на холм, где Раевский уже начал укрепление, — здесь будет центр.

— Левый фланг, — добавил Кутузов, — ваши казаки, голубчик Давыдов, прикроют подступы к переправе. Поручик Довлатов, ваши орудия и… — он задержал взгляд, — ваши особые устройства, на случай ночного боя, поставить здесь. Пусть их не видит ни француз, ни любопытный сосед. И что там наш соколик Дохтуров?

— Примеряется к позициям, ваша светлость, — отчеканил по-военному Голицын.

— Славный командир. Я ему, мил-человеку, говорю намедни: «Укрепляй свой корпус новыми орудиями Довлатова». Согласился, шельмец. Сразу учуял, чем дело для Бонапартия пахнет.

В самый разгар обсуждения в палатку заглянул молодой солдат, держащий в руках небольшой тубус с сургучной печатью. Отыскав меня взглядом, сунул, прошептав:

— Для вас, господин поручик… из Петербурга.

Печать была узнаваемой. Давно от Люции не было весточки. Внутри лежал аккуратно сложенный лист с чертежом и короткой фразой:

«Передайте им это, как правду. Остальное по условному знаку».

Я понял: французам пойдет как подделка, а значит, наша игра с Люцией в двойную разведку продолжается.

Когда вышли из штаба, туман начал рассеиваться, открывая широкое, еще тихое поле. Из Петербурга, вместе с обозом припасов, прибыло несколько офицеров, кто служил при Барклае. Лица холодные, приветствия сдержанные. В их глазах читался немой вопрос: удержит ли Кутузов поле? Один, длиннолицый, с бледными усами, бросил вполголоса соседу:

— Стар он для того, что ему поручили.

Я сделал вид, что не слышал, но запомнил.

К разгару утра редуты у батареи Раевского поднялись почти в человеческий рост. Артиллеристы, привалившись к лафетам, коротко переговаривались, перетаскивая ядра. Голицын, обрызганный глиной до сапог, сверял списки пороха, покрикивая на канониров:

— Не жалеть мешков! Хотите, чтоб француз вас в лоб расшиб?

Мои люди уже работали над установкой прожекторов. Внешне они выглядели как две повозки, крытые брезентом. Внутри скрылись грубые каркасы с отражателями из полированной меди, с узким прорезом, через который пойдет луч. Механизм приводился в действие рукояткой и шестернями; испытания в первых боях с Мюратом показали, что вспышка света на несколько мгновений слепит врага, а ночью и вовсе сбивает с толку.

Давыдов с казаками к полудню вернулся с переправы на левом фланге. Грязь на его сапогах высохла, глаза блестели с дороги:

— Наши там нашли французскую разведку. Пощекотали им нервы, дали понять, что фланг пуст, — он ухмыльнулся, — пусть поверят.

А я встретил молодого, но уже с выправкой, связного. Он должен был доставить Люции чертеж французам. Лист я сложил так, чтобы он выглядел как ветхий, потрепанный дорогой документ.

— И помни, — сказал я ему, — если попадешься, жги, даже зубами рви, но не оставь целым.

Он кивнул и скрылся в роще, а у меня под ложечкой неприятно заныло. Черт вас всех возьми с вашим девятнадцатым веком! Опасную игру я затеял, товарищ Довлатов.

Ночью третий раз испытали прожекторы. Небо было безлунным, и когда медь поймала отблеск пламени, тонкий луч прорезал тьму, ударив в дальнюю опушку. Давыдов, стоявший рядом, отшатнулся, моргнув:

— Дьявольщина… если б я был французом, я б подумал, что в меня ударила молния.

Иван Ильич ничего не сказал, только хмыкнул и велел убрать устройство, будто боялся, что и звезды могут донести об этом Наполеону, ведь слухи о лазутчиках множились. Голицын заметил незнакомого офицера, что, стоя у батареи, чертил на клочке бумаги какие-то знаки. Когда подошли, тот поспешил удалиться.

— Догнать? — бросился было Голицын.

— Не надо, — остановил я. — Понаблюдаем, к кому он нас приведет. Если крупная рыба, тогда доложим Ивану Ильичу.

Ближе к полуночи с запада донесся едва слышный гул, будто по полю катили пустую бочку. Я прислушался. Барабаны. Где-то дальше, почти на грани слуха, протянулся французский сигнал трубы.

— Завтра он попробует нас на зуб, — тихо сказал молодой князь, не отрывая взгляда от черной линии горизонта.

Конь курьера был в мыле по колени, глаза, налитые кровью, смотрели безумно, видно, гнали без отдыха. Сам всадник едва держался в седле, но, завидев палатку Кутузова, вытянулся, будто еще на сотню верст хватит.

— От Платова… — прохрипел он, спрыгивая, и подал мне сверток, запечатанный сургучом.

Я передал хозяину. Тот развернул лист и, чуть отодвинув руку от зрячего глаза, прочел вслух, не сдержав улыбки:

'Ваша Светлость!

Французы топчутся, как девка перед венцом, то ли идти, то ли нет. Мы, не дожидаясь их решимости, приласкали обоз с провиантом. Теперь пусть едят, чай, траву с дороги. Кавалерия их, однако, шныряет по оврагам, будто ищет, где у нас спина тонка. Чую, что под вечер попробуют зайти к вам боком, да не с теми конями приехали. Если понадобится, я пришлю им казачьей правды в нужный час.

Ваш верный, Платов'.

— Это он мягко сказал, ваша светлость, — заметил курьер, утирая пот. — На деле, обоз у французов сгорел до последней бочки. И еще он велел передать вам: «Скажите старому лису Барклаю, чтоб хвостом вертел не за спиной, а по правилам».

Кутузов хмыкнул, убрал письмо за пазуху и велел немедленно доставить Давыдову приказ о вылазке на левый фланг.

К вечеру, уже при сумерках, к редутам на Семеновских флешах подошла французская разведка, состоявшая из нескольких десятков всадников с желтыми кистями на шапках. Шли не спеша, будто на прогулке, но когда наши пикеты двинулись им навстречу, те развернулись и дали пару выстрелов. Пули ушли в землю, но сам вызов был ясен.

— Пора им глазки-то протереть, — сказал я Голицыну и велел канонирам подкатить одну из повозок с прожектором ближе к линии.

Когда луч вырвался из щели, ударив прямо в лица передовых всадников, лошади стали на дыбы, один француз вылетел из седла, другой ухватился за гриву. Шум, крики, и через минуту их не было видно за оврагом.

Давыдов, наблюдавший с холма, сплюнул и усмехнулся:

— Чтоб мне так светило в день свадьбы! А по делу скажу вам, господа, штука эта нам пригодится.

Спустя час пришло второе донесение от Платова, уже через гонца-казака:

«Француз подтягивает пушки к центру, но на флангах у них рябь, будто чего-то ждут. Что прикажете делать?»

Кутузов велел укрепить батарею Раевского и добавить два орудия к Семеновским флешам.

Сумерки сгустились, и на горизонте, в дымке, начали проступать темные квадраты. Это шли первые полки Наполеона. Их барабаны били нестройно, но так громко, что казалось, пробьют все перепонки. Поле дышало перед бурей.

В этот час прибыл Багратион со своими частями. Конь, скакун рыжеватой масти, встал на дыбы у краю поля, и сам генерал, в мундире с серебряными эполетами, спрыгнул на землю с видом человека, который привык быть в гуще событий. Его резвость и пыл контрастировали с усталой степенью Барклая, который уже находился здесь, молчаливый и сосредоточенный, словно сам считал каждую драгоценную секунду до боя.