ВЖУ-УУХ! — просвистело что-то в голове. Перезагрузка? Сбой программы? Опять провал памяти?

А-а… чтоб тебя, товарищ Довлатов — сколько ж можно уже?..

Фуух… пронесло. Обморока с потерей сознания не было. Что-то часто стали у меня проявляться такие симптомы. Тело Довлатова стареет? Или подобные метаморфозы с организмом являются побочным эффектом, когда сознание внедряется в чужую сущность? Ладно, придется разбираться потом.

Между тем, пока происходил сбой моего сознания, ночь опустилась на лагерь. Костры дымили в низком тумане, солдаты дремали, лишь редкие часовые мерно прохаживались вдоль брустверов. Подошел Иван Ильич с кожаной сумкой, той самой, куда мы спрятали часть чертежей. Настоящие листы с ключевыми деталями лежали глубже, обмотанные промасленной тканью. Поверх них лежала пачка «ложных» схем, аккуратно расчерченных, но бесполезных для того, кто захочет повторить наши устройства.

— Готов? — спросил он тихо, не будя солдат.

— Пойдем, Иван Ильич, что ж тут поделаешь…

Путь к условленному месту был не прямой. Нам пришлось обходить обозы, задерживаться в тени фур, пока мимо не пройдут патрули, а то и вовсе скрываться в деревьях от возможных лазутчиков.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Иван Ильич. — Здесь, в лагере, у Аракчеева руки длиннее, чем в Петербурге.

— Потому и идем ночью, — ответил я. — Платов знает, кого послать. А чужой в темноте не отличит своего от своего.

Вышли к небольшому оврагу за лагерем. Там, под нависающими ветвями, мерцал слабый огонек фонаря. Я присмотрелся: силуэт в бурке, с низко натянутым капюшоном, вроде казак. Когда мы подошли ближе, он кивнул:

— От атамана Платова я, стало быть, господа.

Иван Ильич передал сумку. Тот не стал проверять, просто перекинул ремень через плечо. В этот миг где-то справа раздался хруст ветки. Мы замерли.

— Свой? — рыкнул казак в темноту.

В ответ тишина. Потом шаги, быстрые, уходящие. Я уже собрался бежать наперерез, но казак удержал меня за локоть.

— Не стоит, господин поручик. Тот, кто видел нас, все равно не подойдет близко. А если подойдет, то не успеет уйти.

Повернулся и исчез в тумане, растворившись, будто его и не было. Мы с Иваном Ильичом стояли, слушая, как вдалеке кричит ночная птица.

— Все, — сказал я наконец. — Теперь будем ждать или вести от Платова, или удара от тех, кто идет по нашим следам.

Вернулись в лагерь под утреннюю сырость. Над полем висел первый свет зари, и дым с Бородина еще не рассеялся. Михаил Илларионович, зная о письме Аракчеева с приказом явиться в Петербург, отпустил нас с Иваном Ильичем без доли радости.

— Поезжайте, голубчики. Не могу сказать, чтобы мне это было приятно, но, увы, батеньки мои, поделать супротив воли министров ничего не могу. Мы всего лишь тут командующие армией, а вся власть там, у государевых фаворитов.

С тем и отпустил, утерев слезу на единственном глазе. Разлука, по сути, должна быть недолгой, туда и обратно. Но вот что ожидало меня в кулуарах Министерства, я не знал. Платов, под защитой которого я мог бы укрыться, был в тылу у французов. Кутузов был окружен Барклаем, Беннигсеном и прочим льстивым сбродом, не считая, конечно, Багратиона, Дохтурова, а может, Ермолова. Раевский тоже был на редутах, и к нему мне было не успеть, ведь Аракчеев-то требовал немедленно. Потому и выехали сами втроем: я, Иван Ильич, второй адъютант Голицын. Копии чертежей шумовых петард и орудий сложили в коляску. Кайсаров проводил до рейда Давыдова, там нас немного поддержали в дороге казаки, а потом наш путь пошел по дорогам к столице. В этой части французов еще не было, их главные силы шли на Москву.

Спустя восемь дней, ночуя в постоялых дворах и почтовых перегонах, оказались вблизи града Петрова, как с добротой величал его мой хозяин.

Петербург встретил нас холодным, неприветливым ветром, хотя на дворе стояли первые числа августа. С Невы тянуло влагой, мостовые блестели от недавнего дождя. По улицам тянулись вереницы карет и экипажей с шумом, звоном, людской спешкой. В канцелярии Военного департамента пахло сургучом, чернилами и чем-то тяжёлым. Голицын сразу растворился в коридорах, принимая поздравления от тыловых офицеров, будто стал героем Бородинской победы, которой, к слову, еще и в помине не было. Во всяком случае, так было записано у меня в дневнике.

Аракчеев появился тихо, без шума. Высокий, сухой, в вычищенном до блеска мундире. Глаза, бледно-серые, почти без блика, казались бездонными колодцами, в которых нельзя было прочитать ни одобрения, ни гнева. Иван Ильич благоразумно отступил в тень портьеры, я остался один.

— Господин инженер, — произнес медленно всесильный фаворит, — я требовал вас сюда немедленно. И вот вы явились, что очень похвально.

Не спросил ни про дорогу, ни как дела в войсках, ни как одолели французов, очевидно, зная все из своих тайных источников. Кардинал Ришелье в русском обличье, мать тебя за ногу, мысленно выдал себе я ремарку. Поклонился, отвечая в меру учтиво, но без излишней покорности:

— Служба на поле брани не всегда позволяет в тот же день явиться в столицу, ваше сиятельство.

Он будто не заметил колкости.

— Мне известны сведения о применении вами… м-мм… неуставных средств. И мне нужно понять: это ваше самовольство или приказ Кутузова?

— Мое предложение, одобренное командующим, — ответил я, удерживая взгляд на его лице. — Оно спасло не одну батарею и заставило неприятеля отступить.

Он развернул папку на столе. На белой бумаге виднелись донесения, аккуратным почерком переписанные с полевых рапортов. В некоторых я узнал свои собственные слова, но с иным оттенком, как будто их вложили в уста подозрительного человека.

— Петербург, господин инженер, — сказал он тихо, — не поле Бородина. Здесь иной род сражений.

Я уловил движение в углу комнаты, противоположной той, где укрывался в тени Иван Ильич. Молодой чиновник с папкой в руках, явно прислушивающийся, только что скрыто юркнул в коридор. Тот самый «свой», о котором писала Люция? Или очередной шпион тайной канцелярии?

Мы обменялись еще парой фраз, формально вежливых, и на прощанье он сказал:

— Завтра в девять от вас письменный отчет. Без купюр.

Простившись с поклоном, я вернулся в лабиринты коридоров. Иван Ильич предусмотрительно не показывался на глаза штабным корнетам и подпоручикам, следуя за мной в нескольких метрах, не вызывая интереса, предпочитая, чтобы вся программа почестей обрушилась на меня. Так и случилось.

— О! Господин Довлатов! — потянулись рукопожатия со всех сторон.

— Поручик, вы с поля боя?

— Как там Наполеон?

— Скажите, адъютант, а правда, что Мюрат бежал от каких-то дьявольских воев и грома с небес? Не ваших ли рук это дело?

Кто-то хлопал по плечу, кто-то тряс, кто-то что-то совал в руки. Даже показалось, как чья-то рука на миг скользнула в карман. Приходилось расточать улыбки, кивать, пожимать руки в ответ, говорить какую-то чушь насчет вещих снов и прочего бреда. А потом меня вытянул оттуда Голицын.

Когда вышел на улицу, на прохладном ветру дрогнула складка мундира, и в кармане я нащупал сложенный клочок бумаги. Знакомый почерк, неровный, спешный:

«Все пошло быстрее. Вечером — у Никольской. Л.»

Сердце ударило раз, другой. Люция! Милый мой человечек…

К концу дня, обговорив с Иваном Ильичем наше положение, я уже шел по Невскому проспекту, чувствуя под ногами легкую липкость брусчатки, когда в тени колонн у дома на Никольской появилась Люция.

Взгляд, устремленный прямо на меня, был наполнен и осторожностью, и чем-то теплым, что вызывало тревогу и одновременно нежность. Она не спешила, но и не отводила глаз, будто каждая секунда нашего молчаливого разговора была весомее слов.

— Вы здесь раньше, чем я думала, — сказала она тихо, с легкой улыбкой, едва заметной в мягком свете уличного фонаря.