Слева послышался смешок Багратиона, которому явно нравилось смотреть, как чужая атака превращается в толкотню. Кутузов же молчал, у него был вид человека, который еще с вечера знал, чем закончится эта утренняя проба сил. Французский авангард, попав под перекрестный огонь, заерзал на месте. Ней пытался их подтолкнуть вперед, махал шпагой, но толку от этого было мало. Наши новые пушки били быстро, прицельно, а каждое попадание резало вражеский строй, оставляя в нем дыры.

Дохтуров, сдержанный как всегда, бросил в сторону Ермолова:

— Не переусердствуйте, Алексей Петрович. Нам их еще гнать, а не хоронить.

— Я их и гоню, — мрачно ухмыльнулся тот, давая команду зарядить картечью.

Ускакавший Багратион, на левом фланге уже пробовал контратаку, словно хотел проверить, выдержит ли француз нашу «разминку». Его отряды двигались без лишней спешки, но уверенно, под прикрытием легких батарей.

Прожекторы по моему указанию погасили, ведь не к чему тратить заряд, когда уже само солнце встало на нашу сторону. Теперь вся работа была за орудиями и мушкетами. Наблюдая за пристрелкой новых гаубиц, я записывал в блокнот, сколько времени уходит на перезарядку, как ведет себя ствол при перегреве, и что стоит поменять в лафете. Все это было важно, ведь я понимал из истории, что сегодня мы только чиркнули спичкой, а настоящий пожар разгорится позднее.

Наполеон в этот час находился не на передовой, а в своем походном шатре, разложив карты и выслушивая доклады. Какой-то пленный офицер, в первую же стычку попавший к нам в руки, поведал, что император провел ночь за планированием основного удара и теперь намерен был «привести русских в движение», чтобы вытянуть их из удобных позиций. Маршал Ней, вернувшийся от передовых позиций, отчитывался быстро, но с заметной злостью: якобы «колдовской луч» и скорострельная артиллерия подрезали ему крылья. Мюрат, все такой же ослепительно разряженный, ворвался в шатер, заявив, что русские одержимы дьяволом. Даву стоял особняком, молчал, наблюдал, как два других маршала спорят о том, «сколько это продлится» и «когда можно будет ударить всерьез». И будто бы Наполеон сделал пометки на карте, сказав: «Если они хотят тратить силы на игрушки, тем лучше для нас. Но их игрушки мы раздавим».

Все это нам рассказал пленный полковник, присутствовавший тогда при разговоре в шатре. Теперь мы имели в своем арсенале первого французского офицера высшего звена, не считая генералов и маршалов. Не густо, конечно, но и это вроде как вдохновляло, тем более, если учесть, что та сторона еще никого из наших рядов не пленила.

Тем временем до меня дошел гонец с письмом от Люции. Бумага пахла чем-то сладким, едва уловимым, словно она писала, сидя в комнате с засахаренными фиалками.

«Мой друг, сегодня утром мне удалось передать первые листы чертежей. Надеюсь, ты понимаешь, какие именно, и что в них лишнего. Австрийцы пока не задают лишних вопросов, но в их взглядах читается недоверие. Они хотят знать, зачем тебе понадобилось обозначать на планах лишние контуры и столь странные подписи. Ты ведь не обидишься, если я добавлю к этим листам свой комментарий, будто ошибки допущены из-за спешки?»

Дальше шел тонкий намек, то ли предупреждение, то ли игра. Она писала о каком-то «госте из Дрездена», который настаивал на личной встрече. И заканчивала фразой, от которой у меня невольно похолодели пальцы:

«Не забывай, что у любого света есть тень. И светочи твои тоже ее отбрасывают».

Вот черт! Я долго смотрел на эту строчку, словно пытаясь расслышать в ней скрытый голос. Люция никогда не писала просто так: каждое слово у нее было либо иглой, либо ключом. «Гость из Дрездена»… слишком уж аккуратная формулировка, чтобы это был всего лишь какой-то курьер.

Аккуратно свернув письмо, спрятал во внутренний карман мундира. На поле тем временем перестрелка сходила на нет. Французы, видимо, решили, что утренняя разминка для них закончена. Лес перед правым флангом окутался сизым дымом, и лишь изредка сквозь него проглядывали блеск штыков с конскими силуэтами.

— Получили, что хотели, — буркнул Ермолов, вернувшись к штабному шатру, разглядывая поле через бинокль моей разработки. Теперь у каждого командующего был такой же прибор, и им уже перестали удивляться, зная, что адъютант фельдмаршала обладает какими-то странными способностями. Мне, вроде бы, это и льстило, и в то же время тревожило. Разведка австрийцев вкупе с французами, похоже, не дремала, раз за Довлатова была назначена награда.

Кутузов подошел, слегка опираясь на трость.

— Что там? — спросил, кивая на письмо.

— Весточка от нашей венской знакомой, Михайло Ларионыч, — ответил я тихо. — Передача чертежей идет, но есть интересующиеся разведки.

— Значит, пора подмешать туда еще больше пыли в глаза, соколик мой. Только подмешать так, чтоб, если и догадаются, то уже слишком поздно было.

Я мысленно перебирал, что еще можно вложить в эти «черновые листы». Возможно, несколько схем, которые на бумаге выглядят как гениальное новшество, а на деле взорвут ствол от первого выстрела. Хорошо. Учту. Оставлю до завтра.

Пока же в их лагере слышался гул, французы перестраивались. Слухи принесли, что сам Мюрат выехал к передовым, «проверить состояние кавалерии». Зная его, я мог представить, что он едет в золотых эполетах, с перьями, как на парад, будто собирается не в бой, а на бал.

Весь день до самого вечера письмо Люции жгло карман. «Свет отбрасывает тень»… В ее устах это могло значить, что за моими разработками кто-то уже идет по следу. И если этот кто-то не австрийцы, то, возможно, гораздо опаснее.

Я поднял глаза на дымное поле и вдруг заметил вдалеке неподвижную фигуру всадника, который, казалось, смотрел прямо на меня сквозь весь этот чад.

Вот едрит… Выходит, гость из Дрездена уже здесь?

Штабной шатер заменили главной квартирой, которую я нашел в господском доме у деревни Татариновой, владелец которой уехал. Михаил Илларионович занял кабинет хозяина, где еще уцелели стекла, а в маленьком зальце расположились полковники Кайсаров, Резвой и, собственно, я сам. В предбаннике разложил свои пожитки Прохор, в сенях обосновался Голицын. Труднее оказалось с канцелярией. После недолгих уговоров, писари согласились пожить в сарае, который протекал со всех сторон. Иван Ильич занял домик напротив. Что касается войск, то после первой вчерашней стычки с французами, можно сказать пробной, работы было много. Приходилось заботиться не только о шанцевом инструменте, но и о хлебе, о снарядах, о подводах для раненых — ведь готовились к большому сражению. В субботу, в полдень, на большой почтовой дороге за Бородином показалась от Колоцкого монастыря наша кавалерия арьергарда. Шла на рысях, как и полагается.

— Видно, порядком прижал франц дружков сердечных, — говорили солдаты.

— Эти жабоеды вскорости и сюда попрут…

— А ты редуты свои не отдай…

Все приготовились снова увидеть неприятеля, но теперь уже не отдельные вылазки, а настоящую полноценную армию. Слева послышались выстрелы. Егеря, рассыпанные по Колоче, встречали французов у деревень Фомкина, Алексинки, Доронино. Вскоре к ним присоединились и орудия Шевардинского редута. Те оттеснили нашу линию охранения и переправились через Колочу.

Михаил Илларионович диктовал мне диспозицию к бою. Услышав выстрелы, заторопился. Перестрелка разгорелась, принимая все большие размеры.

— Сие потребно писать так, Гриша:

«Не в состоянии будучи находиться во время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность господ главнокомандующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля. Возлагая все упование на помощь всесильного и на храбрость и неустрашимость русских воинов, при счастливом отпоре неприятельских сил дам собственные повеления на преследование его, для чего буду ожидать беспрестанных рапортов о действиях, находясь за 6-м корпусом. При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден».