— Ваша светлость, мой повелитель шлет вам письмо.

Лористон с поклоном передал конверт фельдмаршалу, тот вскрыл, достал из него четвертушку бумаги и, отставив ее подальше от зрячего глаза, к самой свече, попытался прочесть. Почерк был мелким, поэтому передал переводчику. Тот зачитал:

'Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров с Вами о многих важных предметах. Прошу Вашу светлость верить словам его, особенно когда он станет выражать Вам чувства уважения и особенного внимания, издавна мною к Вам питаемые. Засим молю бога о сохранении Вас под своим священным кровом.

Наполеон'

«Последний козырь! — мелькнуло у меня в голове. — Ничего не говорящая льстивая записка! Пыль в глаза, не иначе…»

— Я бы просил, ваша светлость, разрешить мне поехать в Петербург к императору Александру, — просительно сказал Лористон и посмотрел на Кутузова умоляющими глазами.

— К глубокому сожалению, генерал, я не имею права сделать этого. Я доложу обо всем немедленно его величеству и думаю, что результат будет благоприятным.

— А пока последует ответ, мы могли бы заключить перемирие, — вкрадчиво предложил Лористон.

— Простите, генерал, останавливать военные действия мне не разрешено, — ответил Кутузов.

— Сколько же уйдет дней на все это? Когда пошлете рапорт императору?

— Завтра утром с князем Волконским.

— А может быть, лучше послать простого фельдъегеря, и он доедет быстрее?

— Нет!

— Тогда, может быть, ваша светлость, разрешите князю Волконскому проехать через Москву, это будет короче?

— Нет.

— А как насчет обмена пленных?

— Нет.

— Пресвятая дева Мария, ну, а партизанские рейды в наши обозы хотя бы можете прекратить?

— Нет, нет и нет…

Я в душе ликовал от такого политического хода хозяина. По сути, Лористон прощался с Кутузовым так любезно, словно русский фельдмаршал оказал ему громадное одолжение. Но когда французский посол вышел к коляске, то в свете фонарей его лицо было весьма невеселым…

— Вашсятество, тамочки ходоки к вам просются, — возникла в дверях физиономия вечно недовольного Прохора. — Сказывают, што с самой поди Москвы в лаптях шлепают. Просить, значит-ца, што ли?

— Да-да, Проша, пригласи, будь милостив. И брось ты этот таз с водой, богом прошу! Каждый день ноги паришь, спасу нет, право слово.

После свидания с Лорестоном, ставку перенесли в деревушку у трех разъездов, уходящих в губернии. Во время нашего так называемого «отступного марша» к старой Калужской дороге приходили в армию жители Подмосковья, бежавшие от французского плена, которых я записывал в отдельную ведомость. Тогда это были одиночки, а теперь в Тарутино стали являться уже по нескольку человек каждый день, принося с собой самые свежие данные о неприятеле.

Прохор ввел к фельдмаршалу группу оборванных и изможденных ходоков. Все были в таких немыслимых лохмотьях, что могло казаться, будто денщик собрал их на какой-то помойке. Войдя в избу, те стали кланяться сначала мне, и лишь потом распознали по глазной повязке фельдмаршала. Крестясь на темные лики икон, висевших в красном углу, мужики мяли шапки в руках, а женщины подворачивали подолы юбок.

— Здравствуйте, друзья мои! — приветствовал Михаил Илларионович. — Григорий Николаевич, — обернулся ко мне, — не сочти за труд, внеси, голубчик, всех поименно в свою ведомость.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Здравствуй, батюшка! — нестройно ответили москвичи.

— Ну, как матушка-столица-то наша? — спросил Кутузов.

— Стоит, ваше сиятельство, не досталась таракану парижскому.

— А Замоскворечье-то все сгорело?

— Все, — ответил старик, видимо главный у всех.

— Земляной вал тоже весь?

— Весь.

— И Дальние Выселки все?

— Как все? — возразил старик. — Остался дом княгини Фурсеевой да гошпиталь, значит, военный.

— Еще дом Хрущевских уцелел, — прибавили из толпы. — И трахтиры с поштами.

— Нет, там оставши еще Долгопрудный, Вашутино, и енто, как ее…

— Отрадное, — подсказала женщина с котомкой в руках.

— Хм… А ведь французы говорят: мы, мол, тушили! — усмехнулся Кутузов.

— Видел я, ваше сиятельство, как они тушили, — продолжил старик. — Сама-то Белокаменная целехонька осталась, а вот посады да околицы погорели. Но Апольён в Первопрестольную не вошел. Прислал ихних солдат в этаких высоких медвежьих шапках и те вроде как тушить вознамерились, а сами только и рады переполоху.

— Знай шарят по шкапам, сундукам да чуланам.

— И не боятся огня. Дом горит, а они лезут в него и тащат, что под руку попадет.

— Хранцуз грабит без зазарения совести, — высунулась из толпы древняя старуха. — У меня стояли в погребе бочки с капустой, так капусту черпали горстями.

— Аль хоть на мово дружка погляди, ваша светлость, — выступил из группы хилый мужик в драных лаптях. — Купил в спасов день новехонькие, стало быть, сапоги. Когда пришли хранцузы, он сверху них натянул шерстяные чулки. И проклятущие догадались

— Я видал, как прусский улан приметил у чиновника картинку с финифтью, стал отнимать, а чиновник не дает, ведь жалко известно. Так улан без зазарения и проткнул чиновника шпагой. А кто больше грабит — хранцуз, тальянец, пруссак, али поляк, неведомо.

— Ага. Ко всем пристают. Давай, говорят, пенионзы, давай брот, давай млека, яйко…

— Кто это?

— Ляхи, вестфальцы. С кашеварой у них тесновато. Сластей всяких, вина, варенья, конфет много, сахар они даже в суп кладут, а вот хлебушка не видать.

— И с одежей плоховато, — прибавили из толпы. — Все торговые ряды обворовали, все дома ограбили в посадах, а ходят в женских салопах да в монашеских рясах. Кто генерал, а кто капрал, поди и не разберешь!

— Могилы на кладбищах разрывают, богохульники. Думают, там клад поповский…

— Слуг, ваше сиятельство, которые оставши при домах, бьют и пытают, чтоб указали, где спрятано барское добро, — доложил чей-то лакей. — Уж всю верхнюю одежду и сапоги сымут, идешь в одном бельишке, все равно обыскают, смотрят, нет ли на шее креста сребряного, не зашита ли иконка.

— Женщину встретят, соромно сказать, ваше сиятельство, так юбку на голову заворотят и обыскивают. Ни малых девчонок, ни седых женщин не щадят охальники! Тьфу, прости господи! — сказала в сердцах старуха.

— Григорий Николаич, голубчик, — сделал жест мне хозяин, — ты записывай все слова наших гостей. Потом при случае покажем государю, чтобы он ультиматум корсиканцу выдвинул.

— Как пришли к нам в дом, — сказал лакей, — все спрашивали: «А где ваши боярыни? Где ваши мамзели? Хотим, мол, с ними поплясать, поласкаться».

— «Мамзель» у них первое слово, — вставил человек с бородкой.

— Да, слава те господи, сманжетили уже всех галок, ворон, всю дичинку!

— Нехристи! Голубей, божью пташку, извели! Как увидят голубя, целой ротой по нему палят!

— Нет от них никакого житья, ваш сятельство!

— Порадейте, батюшка, вся надежда на вас!

— Ничего, ничего, детушки! Отольются волку овечьи слезки! Мы им за все сполна отплатим, и за пожарища, и за насилия, и за грабеж! — убежденно сказал фельдмаршал.

Отпустив ходоков, велел накормить, приодеть, раздать хлеба. Я приколол новую ведомость к своим походным бумагам.

— Будет, что теперь передать Лорестону, — хмыкнул хозяин. — А то перемирия, вишь он просил. Дудки вам перемирия! Громить будем таракана запечного. Гнать до Березины без оглядки. Иван Ильич, передай по войскам, что завтреча выступаем всеми полками. Кто там у нас впереди на аванпостах?

— Мюрат, ваша светлость, — отчеканил Саша Голицын. — За Мюратом Виктор и Удино. На восточной дороге Ней, и в самом авангарде Даву.

— А Понятовский?

— Тот с поляками в резерв перестроился.

— Хорошо. Выступаем, соколики!

Следующий день выдался тревожным, суетным. Поднимались знамена, гремели барабаны, гудели трубы, вставали в походный марш наши полки. После встречи с ходоками Михаил Илларионович теперь не собирался идти на поводу Лоренстона. Лживые улыбки дипломата, его витиеватые речи были лишь затяжкой времени, дымом, что скрывал истинное намерение Бонапарта, в стане которого сейчас происходило следующее…