С пригорка, где мы стояли, уже виднелись казаки Платова, прочесывающие французский лагерь. Несколько повозок перегнали прямо к нам, и в одной из них я заметил плотно уложенные ящики, обитые медью. На крышках виднелись печати, незнакомые, не из французских.

— Что за чертовщина? — пробормотал я, приподняв край брезента.

Вместо пороха или сухарей там лежали аккуратно свернутые свитки, и от каждого тянуло слабым запахом масла с пергаментом. Давыдов, заглянув через плечо, присвистнул:

— Гляди-ка… чертежи! Твои, что ли?

Я прищурился. Линии, подписи на ломаном немецком, кое-где отметки по-французски. И, что удивило, несколько пометок на нашем, русском, причем, старославянским почерком. Но, при чем тут немецкий?

Вот так, товарищ Довлатов. Твои разработку уже и у немцев. Прям плагиат какой-то, бес тебе в душу, девятнадцатый век. Ни компьютеров, ни копировальных машин, а схемы гуляют по рукам уже за границей России…

Вдалеке, у переправы, раздался одиночный пушечный выстрел, словно опоздавший на сражение.

Дым еще тянулся над разбитым французским обозом, а к полудню мы уже шли вперед, вдоль размокшей колеи, где на каждом повороте валялись брошенные пушки и сломанные повозки. Солнце жгло сквозь рваные облака, и пар поднимался от сырой земли, мешаясь с гарью. Наполеон уходил на запад, торопясь, как бы ни остаться зимовать в этой проклятой стране с жалкими остатками своей армии. Мы видели следы этой спешки. На обочинах валялись раскиданные бочки с вином, расколотые ящики с сухарями, рваные плащи, в которых французы грелись по ночам еще вчера.

— Не жалеет он своих, — буркнул Давыдов, глядя, как наши уланы подбирают из грязи целые связки патронов. — Лишь бы вырваться.

— И правильно делает, что спешит, — сказал я, — еще денек-другой, и мы его прижмем.

Впереди показались дозоры Милорадовича, вынырнувшие из-за опушки, ведя десяток пленных, больше похожих на тени. Один из них, уронив голову, щебетал что-то по-французски. Слово «голод» я понял без переводчика. А уже к вечеру мы догнали их арьергард у небольшого селения, где через единственный мост перебирались остатки французской пехоты. Кутузов приказал не давать переправы без боя. Иван Ильич расставили батареи на пригорках, а казаки Платова закрыли обходные тропы. И когда над болотом потянуло вечерней сыростью, наши пушки ударили первыми…

Пушки грохнули так, что воздух задрожал, а болотная жижа под ногами пошла кругами, распугав лягушек. Первый залп развалил настил моста, бревна разлетелись, унося в черную воду крики французских саперов. Над рекой поднялся пар, смешанный с дымом, и на миг все заслонила густая, как кисель, завеса.

— Заряжай картечью! — крикнул Иван Ильич, перекрывая гул. — Пехоту встречаем вплотную!

Казаки Платова, как черные тени, вынырнули из прибрежных кустов, ударили в бок по тем, кто еще не успел взобраться на мост. Лязг сабель, хрип, треск ломаемых прикладов, вся эта мясорубка смешалась в короткой, бешеной схватке. С французской стороны ударили в ответ, огненное ядро пронеслось над моей головой и врезалось в мокрую землю, обдав липкой грязью. По лицам наших солдат скользнула усталая, злая улыбка:

— Преизрядно мы им врезали, братцы!

— А то! Скоро этот парижский антихрист будет у нас пардону испрашивать…

С каждым выстрелом французы все теснее жались к обломкам моста, не решаясь броситься в ледяную воду. Те, кто все-таки прыгал, тонули под тяжестью ран и оружия, лишь изредка вырывался хриплый крик, заглушаемый плеском и гулом картечи. Я глянул в бинокль. Слева, в прибрежных кустах, гренадеры Дохтурова рванули вперед, отрезая путь тем, кто пытался уйти в обход. Лошади фыркали паром, копыта вязли в глине, но это не мешало им нагонять врага, и в считанные минуты все пространство между деревней и рекой превратилось в клубящуюся кашу дыма, грязи и криков.

— Подтянуть вторую батарею! — раздался голос Ивана Ильича. — Давить, пока не отошли!

Милорадович выслал свежие роты, и они, словно волна, накрыли израненный французский строй. Пули, шипя, вонзались в мокрые щиты телег, которыми враг пытался прикрыться. А то, что еще утром было арьергардом, к ночи стало горсткой изможденных людей, жмущихся друг к другу спиной к холодной воде. Ветер разогнал дым, и на миг все поле перед нами стало видно как на ладони. Французский барабанщик, мальчишка лет семнадцати, все еще бил в свой барабан, когда очередной ядро с диким воем моих петард снесло ему полголовы. Давыдов, щурясь, глянул на него и тихо сказал:

— Упрямые черти… даже под картечью плясать готовы.

Огни за рекой вспыхнули ярче, сквозь дым было видно, как тянутся к воде ещё две колонны французской пехоты. Эти шли уже без барабанов, только тихий скрип сапог и редкие команды офицеров прорывались сквозь общий гул.

— Подкрепление, — мрачно бросил подскакавший на коне Милорадович. — Значит, будут мост штурмовать.

Полковник Резвой махнул фейерверкеру:

— Новые заряды в стволы, картечь бить в упор!

На наших позициях зашуршали шомпола, загрохотали колеса лафетов. Казаки Платова, не дожидаясь команды, перебежали к заболоченной отмели, чтобы встречать тех, кто рискнет переплыть.

БА-ААМ! БА-ААМ! — сразу два залпа рванул ночную тьму, и картечный град, визжа, полоснул по воде. Передние шеренги от воя моих серен пришли в неописуемую панику. Там смешались крики и ругань, кто-то упал, утянув за собой соседей, кто-то захлебывался, кого-то топтала испуганная лошадь, кто-то проклинал своего императора. Упрямо пригибаясь, остальные бросали в воду бревна и обломки настила, пытаясь наспех навести переправу.

— На левый фланг! — крикнул Давыдов, перехватывая саблю. — Там полезут!

Пушки моих образцов ударили туда почти одновременно. Батарея Раевского разнесла свежую секцию, а казаки ворвались прямо в воду, рубя направо — налево саперов, которые по колено в ледяной жиже пытались держать опоры моста. Лошади бились копытами о доски, брызги летели выше человеческого роста. Враг ответил залпом, пули свистнули над головой, и я почувствовал, как одна полоснула по лацкану, оставив горячую, как ожог, царапину. Эх, была бы рядом Люция, она бы перевязала, — мелькнуло у меня с опозданием.

В конечном счете мы не дали им закрепиться на той стороне. Очередной выстрел с пригорка отправил в воду целую связку их людей, и течение понесло тела вниз, к болотным кочкам. Дым снова лег над рекой, и только по редким вспышкам было видно, что бой не затихал, а напротив, французы, как раненый зверь, рвались все вперед и вперед, ведь они понимали, что за этим мостом их последняя дорога домой.

В тот момент, когда дым от картечных залпов стелился по воде, я крикнул Ивану Ильичу:

— Пора!

На пригорке за батареей стояли мои новые гладкоствольные минометы, на низких станках, с примитивными рамами для скорой наводки. Зарядами были не ядра и не гранаты, а те самые шумовые петарды, которые мы испытали еще в лагере под Смоленском. Толстостенные железные банки с порохом и битым камнем были начинены так, чтобы рвать воздух и уши, разнося все по щепкам.

— Пошлем им русскую музыку, чума их забери! — крикнул наводчик.

Первый миномет бухнул глухо, и через пару секунд над французской колонной на том берегу разорвалась петарда. Вспышка была ослепительной как молния, а сразу за ней оглушительный грохот. Второй, третий выстрел пошли следом, и скоро по воде катился такой гул, что даже наши лошади начали бить копытами от испуга. У французов началась настоящая паника. Те, кто еще пытался чинить мост, бросили бревна и ринулись врассыпную, натыкаясь друг на друга в клубах дыма. Некоторые, прикрывая уши, падали в грязь, а другой барабанщик, что бил свой ритм, опрокинулся назад, так больше и не поднявшись.

— Вот тебе и петарды! — с довольным смешком крикнул Давыдов, подгоняя казаков в атаку.

Мы дали им еще пару залпов, шумовые заряды рвались то над головами, то прямо в воде, поднимая столбы брызг и грохот, от которого гулко отзывались бревна моста. Под прикрытием этого шума наши пехотинцы пошли вперед, заняли прибрежные насыпи и уже стреляли почти в упор. Французское подкрепление так и не смогло перейти переправу. Оглушенные, сбитые с толку, они начали отходить в лес, оставляя мост и берег за нами. Ни Даву, ни Ней, ни Мюрат не успели подкатить свои главные силы. А мои минометы показали, что им тут как раз место, в этом их девятнадцатом веке.