— Пли! — скомандовал я.

Грянули залпы.

Те, что были ближе к свету, попадали, как марионетки с перерезанными нитями. Остальные бросились врассыпную. Кто влево, кто прямо в наш свет, ослепленные, как мотыльки. Мы стреляли еще. Свет продолжал вырезать лучом ночь. Где-то сбоку закричал раненый, по-немецки. Где-то впереди всхрапнула лошадь. Пахло гарью, порохом, запахом горелого мяса.

Потом все стихло.

Я опустил руку. Прожектор дрожал от напряжения, линза покрылась туманом, а Сизов все еще вращал динамо-машину, не смея остановиться.

— Хватит, — сказал я.

Свет потух. Темнота вернулась. Французский авангард разбежался. Не знаю, был ли там Мюрат, но Наполеону уж точно будет снова доложено, что русские второй раз применили дьявольский свет.

На рассвете мы осматривали тела. Их было не более сотни. Остальные в панике рассеялись по лесу. Один был жив, лежал у корней, с простреленной ногой, ругался на ломаном русском, звал какого-то Шарля.

У нас погибло трое. Один от сабли, другие подорвались на французских фугасах. Один из солдат перекрестился:

— А ведь будто само небо горело, матерь божья…

День еще толком не начался, а у нас в стане уже кипело, шли разговоры. Одни крестились, думая, что видели «луну, упавшую с небес», другие повторяли вполголоса:

— Световой жук… будто бы живой… а потом бах! — и тьма навеки.

Я молчал. Мне-то, признаться, не до поэтики было: линзу придется шлифовать заново, обод треснул, катушка оплавилась. Сизов ворчал, что руки до локтя отбил, но глаза светились гордостью. А ну-ка! Когда еще доведется простому сержанту покрутить рукоятку дьявольского светоча?

К полудню примчался Давыдов, в одном мундире, из которого половину пуговиц унесло ветром. Лошадь едва не садилась на круп от усталости. Не спешиваясь, вскинул руку:

— Где этот сатанинский свет?

Наконец-то я мог с ним познакомиться. Выступил вперед. Он спрыгнул, подошел, потрогал кожух прибора, присев у генератора, провел пальцем по ручке.

— Так, значит, ты и есть наш второй батюшка Ломоносов? Ну-с… а как ты это провернул?

И засмеялся. Я начал было объяснять: катушка, движение, переменное напряжение, линза, и все такое прочее… Он слушал, лукаво щуря глаза.

— А если таких штуковин будет пять? Десять?

— Тогда у нас будет ночью светло как днем. Но… нужны материалы, хорошие стекла, медь, шестерни, мастера.

Он выпрямился, поправил шпагу.

— Добуду. Все добуду. Клянусь своей умершей бабушкой. К утру хошь три штуки? Получишь пять. Намедни хошь пять штук? Получишь десять. Только… — он понизил голос, — … ты уж не передай это в штаб. А то меня потом, понимаешь, под арест могут. Барклай, это тебе, братец, не Михайло Ларионыч.

Так и познакомились. Обнялись, пожали накрепко руки. Отныне Денис Васильевич станет не только нашим близким другом среди Ивана Ильича, Резвого и Платова, но и самым верным сподвижником Михаила Илларионовича. Как говорилось в моем собственном времени — нашего полку прибыло.

— Вот это дело, я понимаю! — вскочил в седло Денис Васильевич. — Теперь дадим Бонапарту под его толстый зад, холера его забери!

И помчался к своей кавалерии. А я остался, сжимая в кармане золотой кругляшок с надписью «1813».

Когда смущенный Мюрат доложил императору, что кавалерийские разъезды наткнулись на какой-то огонь русских, бьющий в глаза, ослепляя солдат, Наполеон не поверил:

— Невозможно смотреть?

— Нет, ваше величество.

— Никто никогда такого не видел?

— Нет, ваше величество.

— Не захватили ни одного отставшего солдата?

— Нет, ваше величество.

— Что ж это за демонский светоч такой? И как поступили разъезды?

— Бежали в панике, сир. После колдовского луча грянули русские пушки, и наших солдат в этом светоче разорвало на части. Говорят, было видно светлее, чем днем.

— Черт возьми! Да это какая-то армия привидений! Кто у них командует арьергардом?

— Генерал Пален.

— Молодец! За такой блестящий отход я дал бы ему орден Почетного Легиона.

Наполеону невольно вспомнилось то, что сегодня сказал Коленкур: «Мы, как корабль без компаса, застряли среди безбрежного океана».

Это верно. Вокруг ни пленных, ни перебежчиков, ни шпионов, ни населения: крестьяне уходят в леса. А тут еще этот непонятный демонский луч.

— Как ты говоришь, любезный Мюрат? Как этот свет бьет в глаза?

— Как тысячи свечей, сир. Ослепляет, заставляет прижиматься к земле, бежать в панике.

— Хм… — Наполеон в раздражении бросил треуголку на стол, где широкой скатертью лежала карта, подошел к пологу, отделявшему кабинет от помещения дежурных адъютантов:

— Вице-короля и принца Невшательского мне!

Он продолжал ходить по палатке, не обращая внимания на Мюрата, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Бертье прибежал тотчас же, вице-король приехал через несколько минут.

Вице-король неаполитанский Евгений Богарне, талантливый полководец, советовал остановиться, дать отдохнуть войскам, подтянуть обозы. Он передал императору такую же байку, что солдаты боятся какого-то колдовского луча русских, от которого слепнут глаза.

Наполеон видел сам, что армия терпит в трудном походе большие лишения, что надо очень много лошадей и из-за этого приходится бросать зарядные ящики и обозные фуры, но смотрел на все сквозь пальцы, ведь война есть война. А теперь появился какой-то новый непонятный луч, заставляющий солдат едва ли не визжать от страха.

Обвел взглядом генералов.

— Решено: воздвигнем здесь наши орлы! В тысяча восемьсот тринадцатом году нас увидят в Москве, а в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Петербурге. Война с Россией будет трехлетней войной! Я уже приказал казначеям чеканить монеты с датой тысяча восемьсот тринадцатого года.

Вынув шпагу из ножен, бросил ее на карту. Все расходились довольные: в императоре говорили разум, логика, говорил гений.

А у нас день выдался тихий, хоть и зловеще глухой. Лес, что обступал дорогу, казался настороженным. С тех пор как мы оставили Витебск, путь наш лежал все глубже к сердцу страны. Барклай шел размеренно, берег людей и лошадей, но каждая верста давалась с привкусом отступления. Почти каждый вечер я получал через Голицына короткие донесения от людей Платова о поджоге французских складов под Полоцком, о разорванных мостах на притоках Западной Двины. Это было наше тихое наступление в тылу врага, и я понимал, что именно такие удары, а не одно лишь прямое сражение, способны надломить дух французов. Плюс, конечно, мои разработки. Прожектор оказался настолько эффективным в смятении мюратовских разъездов, что о нем, по слухам, узнал сам Бонапарт.

Тем временем в сундуках, притороченных к телегам, покоились иные оружия, куда хитрее и коварнее «колдовского светоча». Несколько свитков с тщательно прорисованными чертежами ложных артиллерийских станков, с измененными углами, искаженными расчетами отдачи лежали вповалку с другими приборами. На первый взгляд все выглядело безупречно, и лишь тот, кто решится построить нечто подобное, поймет, что ядро из такой пушки полетит не туда, куда целился. Эти бумаги ждали часа, когда их передадут через Люцию французским инженерам. А я пока думал о другом. Прошлая ночь, когда наш прожектор вторично разорвал темноту над Двиной, показала мне его истинную силу. Если удастся собрать еще пять-шесть таких и снабдить их усиленными отражателями, мы сможем ослеплять не только пехоту, но и артиллерию в момент прицеливания. Голицын уже подбирал умельцев из обозных, кто сумеет точить зеркала и паять латунные кольца.

Все это время Барклай держал курс на Смоленск, словно стремясь прикрыть его грудью. Войска отходили, оставляя за собою пустые деревни, пастбища, дворы и колодцы. Шли вглубь, на восток, прикрываясь дымом от подожженных складов и устроенных по приказу заслонов. В обозах тряслись люди, пушки, сундуки с чертежами, что ни в коем разе не могли достаться французам. Кутузов, нахохлившись в своем дорожном возке, молчал, словно в уме примерял карту к новым маневрам. Рядом с ним находился Голицын, унося куда-то вперед бумаги и донесения, а я, прислушиваясь к гулу и перестуку, шел рядом с батареей, где лежал мой прожектор.