На кожух барабана легли скатки бумаг, промокшие потом, с чернильными пятнами. Среди них лежала записка Давыдова:

«Цель достигнута. В обозах теперь только панику собирать. Давыдов».

Собравшиеся штабные зашептались. Барклая не было. Командующий в это время проверял движения войск. Кутузов дал отмашку Голицыну:

— Передай, пусть усиливают дозоры и отводят часть сил влево. Если Давыдов нарезает кружево на фланге, мы подстрахуем его. А ты, Григорий Николаевич, покажи-ка мне свою игрушку.

Я показал. Светильник работал. Катушка прогревалась, медь покрылась тонкой копотью. Но когда я повернул шестерню, раздался слабый треск, искра проскочила внутри сердечника.

— Так-с… — протянул Кутузов. — Грома от тебя не добьемся, соколик, но если эта штучка ослепит французскую батарею на миг, то чума им на голову.

В сумерках, ближе к вечеру, по его приказу, мы вместе с Иваном Ильичом выставили опытный прожектор на склоне холма, прикрыв для начала брезентом. Он пока не был полноценным оружием, но, направленный в нужный момент, должен был дать эффект неожиданности. На худой конец, вызвать страх. А на войне, как известно, страх тот же снаряд.

Тем временем Зубов не дремал. Его человек в сером мундире с черной тростью прибыл в наш лагерь под видом курьера. Имени никто не знал, но в записке, случайно прочитанной Голицыным, значилось: «…не дать Кутузову утвердиться в командовании. Запретить опыты. Использовать духовенство для вмешательства…»

— Вот тебе и оккультизм, — буркнул Иван Ильич, складывая бумагу. — Намек понят. Если не молния свыше, то анафема снизу.

К вечеру разведка донесла: французы обнаружили наш арьергард с обозами, и их кавалерия начала преследовать с фланга. Уйти незаметно Барклаю с Кутузовым не удалось. Слышались переговоры солдат:

— Давыдов, говорят, устроил засаду в перелеске. Перебил конвой, и выкрал два ящика карт. А там и письма.

— Ага. Ври больше, сопляк. Среди бумаг вроде как расписание движения Барклая.

— Так что ж теперича? Будет погоня за нами?

— Не мы здесь повинны, малец. Про нас генералы непотребны думати…

…Ночь выдалась сухая, с напряженной тишиной, какой бывают только перед боем. Листва не шевелилась, даже кони стояли тихо. Запах гари, пороха и распаханной земли висел в воздухе. Я подошел к генераторной телеге, прислушиваясь к стуку сердечника. Катушка гудела, как пчела в кувшине. Иван Ильич держал руку на рычаге, готовый в любой миг включить прожектор. Мы ждали команды. С холма, с укреплений, слышался шепот артиллеристов, кто-то крестился, кто-то прижимал щеку к лафету.

Кутузов подошел, неся в руке кусок хлеба.

— Когда вспыхнет, пускай они увидят не просто свет, а что сам Архангел Михаил глядит из этой лампы.

— Не слишком ли пафосно, Михайло Ларионыч? — улыбнулся Резвой, помогая Ивану Ильичу направить прожектор.

— А ты предложи что-то лучше, мил-братец, коль у тебя есть.

Команда по редутам прозвучала почти шепотом:

— Заряжай.

Послышалось плавное движение, зашевелились батареи. Французы еще не подозревали, они стояли в низине, рассредоточившись между деревней и мелким овражком. Давыдов заранее отвлек их рейдом на правом фланге, но сейчас они готовились к броску.

Огонь первыми открыли они.

БА-ААММ!!! — глухой залп разорвал ночь. Вспышки рвались в темноте, освещая деревья, лица, землю, словно с неба сошло знамение. Один снаряд пролетел так низко, что пронесся у нас над головами с воем пьяного черта. Несколько солдат прижались к земле.

— Свят-свят-свят…

Кутузов отошел за навес шалаша. Иван Ильич не тронулся с места, процедив сквозь зубы:

— Ждать. Ждать, мать их так.

И когда до нас донесся скрип телег французской артиллерии, когда они начали подтягивать основную батарею, кивнул:

— Пора.

Я кивнул Резвому. Рычаг двинулся вниз, медь заискрилась, и в следующее мгновение ночной мрак разорвался.

ХЛОП! — раздался хлопок, будто лопнул мыльный пузырь. Прожектор ударил в темноту белым, нечеловечески чистым лучом. Как лезвие, прорезал дым, пыль и мрак, осветил скопление французов на склоне. Мы целились не в людей, а в глаза батарей. В саму суть их построения. Они ослепли мгновенно.

Гул поднялся невообразимый. Там закричали, испуганно, в панике. Лошади взбесились. Французские артиллеристы бросились кто куда, один упал в канаву. Началась сумятица. В этот момент наши батареи открыли огонь.

Раздался залп, такой точный и мерный, будто оркестр заиграл увертюру. Я видел, как одна из французских пушек взлетела в воздух, расколовшись, как яичная скорлупа. Вторая просто исчезла в клубе земли и дыма.

— Еще пятнадцать секунд! — закричал я Резвому. — Не перегревайте!

Катушка уже пылала, запахло паленой изоляцией. Иван Ильич схватился за кожаную рукавицу, чтобы охладить обмотку. Один из солдат подбежал с ведром воды, но я остановил:

— Нельзя! А то как шандарахнет током…

— Каким таким то…

Объяснять было некогда. Французы начали отступать. Причем, не по приказу, а в полной панике. Кто-то пытался выстрелить навскидку, кто-то прикрывался ладонями, но их наведение не работало. Свет бил прямо в глаза. Противник в потрясении стал отступать перед таким неведомым светом. Итог боя не заставил себя ждать. К утру французская батарея была брошена. Мы захватили ее почти без боя.

Я стоял над одной из пушек, глядя на расколовшееся колесо. На дне повозки, лежала бумага. Это была карта. На французском, с пометками. Картинка смещалась: они действительно шли к Москве. Но… не тем путем, что мы ожидали.

— Они меняют маршрут, — пробормотал я. — Или уже знали, что и мы отступаем не тем путем?

Кутузов подошел, отвязавшись от настырного Прохора с тазом в руках. Потер подбородок.

— Теперь они будут злее, Гришенька. Мы с божьей помощью и твоим мастерством показали, что у нас есть что-то, чего нет у них. А Бонапартий такого не терпит.

Посмотрел на прожектор. Тот уже остывал, дымясь.

— Сделай еще два. Голубчик. Нет, лучше три. Один в резерв, нам пригодится. А заодно… — он повернулся к Платову, — Матвей Иванович, мил-друг, разошли людей Давыдова на поиск тех, кто бежал в тыл. Не хочется сюрпризов.

Я хотел сказать что-то, но в этот момент с окраины донесся крик. Солдаты наткнулись на какие-то непонятные вещи. Подбежал Голицын.

— Нашли мешок. Печати французского штаба. И один странный предмет… Круглый. С гравировкой. Вот, — показал в руке.

Я взглянул. Это была медаль, покрытая копотью. На ней был отчеканен орел, и цифры: 1813.

Иван Ильич посмотрел на меня долгим взглядом.

— Опять?

Пришлось только кивнуть.

Следующей ночью мы снова ослепили французов. Воздух стоял горячий и неподвижный, ни одна ветка не шелохнулась в лесу за высоткой, что прикрывала наш правый фланг. Где-то, за валом, храпели кони. Где-то дальше, ближе к западу, слышался шорох. Я стоял на холме, за спиной хлопотал сержант Сизов, а позади высился ящик с генератором. Крутить его велено было по моему сигналу. Перед нами, вжавшись в телегу, ждал своей работы прожектор. Стеклянная линза отражала свет звезды. Михаил Илларионович на этот раз наблюдал недалеко из палатки. Барклай, прослышав о неведомом чуде, сидел рядом в кресле, окруженный свитой. Иван Ильич давал последние указания расчетным батареям. Платов отбыл к Давыдову на подмогу, Голицын помогал мне, а полковник Резвой следил за всем ходом работ.

— Готовность, — прошептал я.

Сизов кивнул. В его руках уже лежала деревянная рукоять, подсоединенная к маховику. От генератора шел слабый запах смолы и паленой меди. Вчера мы его немного перегрели, но в целом мое детище работало исправно.

Первый выстрел, как и накануне, донесся с той стороны, где у нас была застава. Еще один. И еще. Я поднял руку.

— Вперед!

Сизов заскрипел рукоятью, вращая вал. Генератор зажужжал, правда, медленно. Прожектор вспыхнул. Свет вырвался вперед, как и вчера, ударил в лес, прорезал ветви, ткнулся в черные силуэты, и те замерли.