Я заметил, как Кутузов криво усмехнулся и постучал костяшками пальцев по карте.

— Разговоры оставим на потом, когда Прохор вскипятит самовар. А сейчас у нас есть другая забота. Таракан французский ускоряет шаг, и сентябрь может стать куда горячее, чем многие думают.

Посмотрел на меня, как бы недвусмысленно приглашая остаться после доклада.

Когда незнакомцы вышли, а Иван Ильич и Давыдов отправились проверить расчеты, дверь за ними закрылась мягко, но в комнате сразу стало тише, и даже пламя свечей будто притихло. Кутузов откинулся в кресле, щелкнул крышкой табакерки и сказал негромко, почти доверительно:

— Ты, братец, думаешь, что мы тут только французов за усы дергаем? Нет… Вся кампания теперь у нас как шахматная партия. И если вы с Давыдовым бьете их в мастерских, то Платов режет им дороги, снабжение и гонит мелкие отряды, как лис по оврагам.

Он поднял глаза от карты, указал тростью на отметки восточнее Смоленска:

— Вот здесь, и вот здесь, Матвей Иванович уже устроил им такие засады, что обозы назад пошли. Но ему, соколику, не хватает кое-чего. Нужны точные сведения о местах, где французы прячут ремонтные бригады и склады.

Я понял намек.

— Ты и займешься этим, мил мой Гришенька. Сведения передашь прямо Платову, в руки, а уж он знает, что с ними делать. И еще, — добавил он, наклоняясь вперед, — не доверяй всем, кто будет предлагать помощь. Сейчас, в начале сентября, слишком много желающих примазаться к чужой славе. Видел этих двоих, что были в мехах? Это, братец, из английского посольства будут. Помилуй бог, прибыли черти оттуда, куда Макар и телят еще не гонял. Чуют адмиралтейские лорды, что мы уже начинаем поджимать хвост корсиканцу, вот и шлют дипломатов.

— А я-то причем, ваша светлость?

— Да вот спрашивали про твои хитрые штуки, что громыхают грозой и слепят глаза. Видать, уже и англичане пронюхали о твоих дивных способностях. Потому и говорю, чтоб не доверял никому.

— Хм… даже Люции?

— Нет, этой милой барышне можно.

И улыбнулся одним глазом, что всегда вызывало во мне умиление.

Я вышел от Кутузова уже с четким планом, что мы двинемся к Платову окольными дорогами, а по пути проверим еще два пункта, что пометил Давыдов.

Голицын оседлал коней. Выехали ранним утром, когда роса еще серебрила траву, а туман держался в ложбинах, словно не желал уступать место дню. Давыдов шел рысцой на своем жеребце впереди, выискивал следы на дорогах, вслушивался в далекое эхо копыт. Иван Ильич следовал чуть сзади, ведя подводы с провиантом и запасами для дальней дороги. На третий день пути, в маленьком почтовом станке, нас догнал гонец в сером плаще. Передал плотный сверток, перевязанный зеленой лентой. Почерк я узнал сразу. Ох, наконец-то, милая Люция!

« В Петербурге неспокойно. Но я надеюсь, что мы увидимся, когда все это закончится. Я верю, что Ваш ум и храбрость позволят нам говорить о нашей дружбе не в шепот, а в полный голос. Берегите себя. Ваша Л.»

Я сложил письмо и спрятал во внутренний карман. Даже эта короткая строчка, написанная любимой рукой, согрела лучше, чем весь окружающий меня мир. Стоп! — оборвал я себя. «Любимой рукой»? Значит, производная фраза от слова «любовь» уже проскользнуло у меня в подсознании? Значит ли это, что ты, товарищ Довлатов уже втюрился по уши в эту прелестную барышню, рисково играющую на два фронта? Смотри, бывший мастер-станочник, так и до настоящего романа дело могло довести. Нет?

К вечеру показались первые казацкие дозоры, возникшие словно из воздуха. Два всадника, потом еще трое, и вот уже целая цепь, замкнула дорогу. Лихие шапки, пики, ухмылки с прищуром вроде бы говорили о приветствии и проверке одновременно.

— Кто такие, куда путь держите? — окликнул молодой казак с темной бородкой.

— К Платову, — ответил Давыдов, кивнув на нас через плечо. В голосе его звучала такая уверенность, что стража расступилась почти мгновенно. Тут же провели в небольшой стан в дубовой роще. Там, у костра, сидел сам Матвей Иванович, крупный, с посеребренными усами, в бурке и с неизменным прищуром, от которого мороз по коже бежал даже у бывалых офицеров.

— А вот и птенцы Михайлы Ларионыча, — прогремел он, поднимаясь. — Слышал я про ваши фокусы с мастерскими. Ну что, добавим перцу в французский суп?

Обнял Давыдова, Ивана Ильича, похлопал дружески по плечу юного князя Голицына, а меня вообще сгреб в охапку. Усадил ближе к костру, махнул рукой, и один из казаков тут же поднес медный самовар, от которого поднимался густой пар с запахом чабреца.

— Слушайте, — начал он без лишних вступлений, — у французов на левом фланге есть одна нитка, а потянем ее, то вся ткань поползет. Там дорога, по которой они гонят порох и новые колеса для пушек. Место дьявольски неудобное, с лесами, болотами, а сама дорога узка, как пасть щуки. — Ткнул пальцем в грубую карту, начерченную прямо на бересте. — Если ее перекрыть, они начнут возить снабжение в обход, теряя по два-три дня. А мы тем временем… — он прищурился и улыбнулся так, что у меня невольно по спине прошел холодок, — … мы тем временем подорвем им еще пару мастерских, пока их обозы вязнут в грязи. Там же твои колдовские игрушки у них, Гриша?

— Так точно, Матвей Иванович.

Давыдов загорелся мгновенно:

— Так чего мы ждем, етит его в душу? У меня люди готовы хоть сегодня!

— Не спеши, Денис Васильевич, — оборвал по-дружески Платов. — Там не просто дорога, там у них охрана, и не казацкие разъезды, а тяжелые конные караулы. Надо зайти тихо, почти по-волчьи. И вот тут, братец-поручик, — он повернулся ко мне, — твои выдумки будут кстати.

Я понял, что он имел в виду. Шумовые петарды, минометные ловушки, ложные костры, как раз подходили для такого набега. Все это уже доказало свою эффективность, а теперь могло стать решающим.

— Выйдем завтра на рассвете, — заключил он. — И помните, господа, если хоть одна искра полетит не туда, обратно никто не вернется. Нас мало, а тех тараканов там до чертиков много.

Ночь в казацком стане выдалась короткой. Кони фыркали во сне, догорающие костры бросали на лица спящих резкие тени, где-то вдалеке ухала сова. Написав короткий ответ Люции, я лежал, глядя в темное небо, и думал о том, как она ждет меня в Петербурге… и о том, что дорога туда теперь пролегает через эту проклятую щучью пасть, которую мы должны сомкнуть.

Рассвет выползал из леса, цепляясь за верхушки сосен и обволакивая сырые поляны. Мы двинулись вглубь чащи еще до того, как первые лучи пробились сквозь листву. Платов шел впереди, молча, и даже его казаки, обычно шумные, теперь ступали мягко, как по ковру. Дорогу нашли по звукам. Где-то далеко впереди, за перелеском, мерно скрипели колеса и брякали железные ободы. Матвей Иванович поднял руку, колонна замерла. Давыдов с двумя людьми юркнул вправо, в овраг, унтер-офицеры начали расставлять минометные трубы, прикрытые свежей дерниной.

— Шумовые заряды только по моему сигналу, — шепнул я. — Нам нужно, чтобы они подумали, будто на них идут с трех сторон.

Платов кивнул, и его казаки исчезли в подлеске. Через четверть часа дорога ожила. Сперва показалась пара всадников, за ними тяжелые повозки, запряженные лошадьми под стать пушечным лафетам. Караул шел плотно, по двое с каждой стороны. Платов выждал, пока передний воз достиг приметного камня, торчащего на обочине, и бросил руку вверх.

— Товсь! Пли! — дал я команду.

ВЖУ-УУХ!

Первая петарда рванула с левого фланга, откуда в ту же секунду разнесся гул минометного выстрела. Эхо в узкой лесной котловине утроило звуки: французы дернулись, всадники бросились разворачиваться.

Тут из правого оврага рванул Давыдов со своими кавалеристами:

— А-аа, чтоб вас холера! За матушку Русь!

Крики, свист, сабли блеснули в утреннем тумане. Французы, уверенные, что напор идет с двух сторон, попытались оттянуть повозки назад, и как назло врезались в падающий сверху ствол, который мы спилили еще ночью. Платов, как тень, выскочил на дорогу, и его казаки сомкнули кольцо. Иван Ильич перекрыл с отрядом вторую просеку. Шум, визг, храп лошадей, треск сломанного дерева, все сразу слилось в один вихрь. Через несколько минут дорога была в наших руках.