— Позиция как при Бородине, — заметил Беннигсен, — левое крыло у нас всегда хромает.

— Сделаем засеки в лесу, укрепим, — ответил Кутузов. — Здесь наш тыл прочно прикрыт. И мы можем угрожать на Смоленской дороге. Ну, теперь, господа, ни шагу назад!

И в тот же день главнокомандующий отдал приказ, в котором говорилось:

«Приготовиться к делу, пересмотреть оружие, помнить, что вся Европа и любезное Отечество взирают на нас».

…Все это должно было происходить в середине сентября реальной истории, прописанной в учебниках моего времени.

А в моем альтернативном витке командиры начали быстро разъезжаться после совещания у фельдмаршала. По календарю шли начальные дни сентября, и наша локация была в совершенно ином месте. Шли дожди. Командование наметило план захватить мастерские на Калужской дороге. Денис Васильевич Давыдов и я оставались в штабе, наблюдая за разворачивающейся картиной. Каждый шаг, каждый маневр должен был рассчитан так, чтобы скрытая сеть ложных сведений втягивала французов все глубже, а мы в это время укрепляли оборону, готовя наши орудия к настоящему бою.

В этот момент в штабе раздался тихий, но настойчивый стук: курьер принес свежую весть с передовой. На конверте была пометка: «Важно. Только для Кутузова». Мы переглянулись.

Курьер вручил письмо, Михаил Илларионович расправил его, всматриваясь в строки. Легкая бледность пробежала по лицу:

— Новости с Петербурга совсем не утешительные, голубчики. Они там полагают, что корсиканец будет здесь зимовать и ждать с Парижа подкреплений. Вот я думаю, помилуй бог, а где он наберет в Европе еще двести тыщ солдат? При этом мне тут приказано громить его во весь дух. Государев указ, храни его душу…

На следующий день, едва рассвело, пришли первые вести с мест, где французы разворачивали свои мастерские. Наши разведчики донесли, что инженеры врага ломали головы над деталями орудий, которые, казалось, были верными, но при попытке сборки выходили с неполадками. Вроде как колеса не сходились, фитинги упирались друг в друга, а металл норовил треснуть в самых неподходящих местах.

Давыдов, садясь на коня, хохотнул тихо:

— Смотри, Григорий Николаич, сами себе создают препятствия. И кто сказал, что техника не может быть орудием мести?

А ведь и правда, черт побери, думал я. В нескольких мастерских произошли взрывы, мелкие, но достаточные, чтобы инженеры растерялись и остановили производство. Наши разведчики подмечали каждый их шаг, передавая данные в штаб. Мои искаженные схемы давали о себе знать.

— Каждая неудача врага, это наше преимущество, — радовался по этому поводу полковник Резвой. — Мы их направляем туда, куда выгодно нам, а не им.

И все же тревога оставалась. Другие тыловые мастерские работали без сбоев, а французские офицеры начали подозревать саботаж. Мы получили донесения о внезапных проверках и усилении охраны.

— Значит, они начинают учиться на ошибках, и нам надо действовать быстрее, — сделал вывод Иван Ильич.

— Давайте и там используем минометы с шумовыми петардами, — предложил я. — Пусть они создадут иллюзию крупного наступления на некоторых направлениях, отвлекая их силы, пока остальные мастерские продолжат ломать орудия сами.

— Пусть будет так, — кивнул он. — Доложу фельдмаршалу. А ты, Денис Васильевич, организуй засаду. Понаблюдаем за эффектом и вовремя скорректируем.

К полудню следующего дня, когда мы добрались с артиллерийским обозом к месту обнаружения мастерских, первые результаты стали очевидны. Инженеры в панике меняли планы, вызывали подкрепления, а наши отряды, скрытые по соседним лесам и долинам, фиксировали каждое движение, корректируя их шаги так, чтобы они шли прямо на наши заранее подготовленные ловушки.

Я, а может и тело Довлатова, чувствовал удовлетворение. Юный князь Голицын радовался вместе со мной. План, составленный наспех два дня назад, сработал идеально. Давыдов, сидя в седле чуть впереди меня, обернулся и, блеснув глазами, шепнул:

— Ну что, братец-инженер, похоже, нам удается сыграть с ними в кошки-мышки.

Я усмехнулся, а внутри уже считал ходы на два-три шага вперед. Французы, учуяв неладное, рано или поздно начнут менять тактику, и тогда каждая лишняя минута нашей инициативы будет стоить им жизней.

К вечеру с запада подул резкий ветер, стянув низкие облака, и в них скрылись отблески костров французских обозов. Там, где-то в глубине лагеря, среди множества штабных палаток, уже наверняка разрабатывались новые инструкции по охране мастерских. Денис Васильевич спешился, подошел к одному из унтер-офицеров, проверил зарядку и расположение труб для шумовых петард, после чего негромко сказал:

— Если хоть одна сработает не так, французы поймут, что мы их водим за нос, и что нас тут маловато для откровенного боя.

— Не поймут, чума им на голову, — возразил Голицын. — Они заняты тем, что думают, будто мы готовим наступление с трех сторон сразу.

Небо тем временем налилось свинцом.

ВШУ-УУХ! — первая петарда рванула, прокатив по долине гул, от которого дрогнули кони. Почти сразу с противоположной стороны ударил миномет, и от эха казалось, что в окрестностях громыхнула гроза.

Я заметил в бинокль, как французский отряд бросился в сторону ложной угрозы, оставив мастерскую с едва ли десятком охраны. Давыдов победоносно глянул на вздернутый флаг его кавалерии.

— Успели, стало быть. Теперь будем давить тараканов.

К вечеру мы уже вели назад колонну пленных и нескольких подвод с добычей. Дороги, разбитые недавно прошедшими ливнями, тянулись тяжко, колеса вязли в грязи, в оврагах стоял запах мокрого пороха и гари. Двое захваченных французов молчали, нахохлившись, словно мокрые воробьи. Один был невысоким, жилистым, с перебинтованной рукой, другой, напротив, выглядел дородным, с тусклыми глазами штабного писаря. Давыдов пару раз пытался разговорить их по-своему, но, поняв, что те либо не знают русского, либо прикидываются, оставил в покое.

— Пусть голодают до вечера, — бросил он, усмехнувшись. — А там посмотрим, у кого язык развяжется быстрее.

Шли назад без фанфар, без ликований, но в душе каждого гудело чувство, что удар вышел не зря. Даже осторожный Иван Ильич признал, что темп диверсий надо поддерживать, пока враг еще в растерянности. На рассвете второго дня показались верхушки шпилей, впереди ждал фельдмаршал.

— Ну что, Григорий, — поддел Давыдов, — готовься, Михайло Ларионыч сёдня будет в духе.

Оставив позади последние признаки леса, вошли в ставку к полудню. У крыльца толпились адъютанты и какие-то незнакомые офицеры в парадных мундирах. Атмосфера была густая, как перед грозой. Мы с Давыдовым шагнули в прохладную полутьму ставки, и запах свечного воска, бумаги и крепкого табаку обрушился, как воспоминание о десятках прежних докладов. Но теперь в углу, у большого глобуса, стояли двое чужих, явно не из нашего круга офицеров. Плащи с дорогим мехом, иностранные ордена, манера держаться, ну точно прямая, как шпага. Хозяин сидел за столом, наклонившись к карте. Глянул на нас зрячим глазом, сразу подобрел лицом:

— А, вот и наши охотники. Подходите, докладывайте.

Давыдов, с тем своим природным задором, начал описывать налет, а я стоял чуть в стороне, наблюдая, как незнакомцы слушают. Тот, что бледный, с орлиным носом, кивал редко и сухо, другой, старше, держал руки на спинке стула, будто готов был вмешаться в разговор в любой момент.

— Два пленных, несколько подвод трофеев, мастерские уничтожены, — закончил Давыдов. — Но французы усиливают охрану.

— Усиливают? — переспросил Кутузов, перекатывая в пальцах свою неизменную табакерку. — Тем лучше, голубчики, тем лучше, право слово. Пусть гоняют войска взад-вперед, быстрее устанут. Господа, — обратился он к тем двоим в мехах, — вот люди, что делают больше, чем целый корпус.

Незнакомцы обменялись взглядами, и старший, чуть склонив голову, произнес с легким акцентом:

— Нам будет о чем поговорить. Но, может быть, не при всех.