Я толкнул в бок ответно. Мы давно с ним были на «ты».

— Тихо, Саша. Аракчеева-то может и нет, зато есть его глаза с ушами.

Тем временем церемония продолжалась.

— Ваше величество, ваш обет исполнен, — заявил при всех старый полководец. — На русской земле не осталось ни одного неприятеля. Теперь от вашего величества зависит исполнение второй части обета.

— Какой части? — неприятно поднял брови заносчивый царь.

— Прекратить брань.

Александр, конечно, предвидел, что Кутузов заговорит об этом, и ответил заранее приготовленной фразой. Как по мне, то в ней сквозь льстивое признание заслуг проглядывало непреклонное намерение царя продолжать дальше эту ненужную для России войну:

— Граф Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, вы спасли не только Россию, вы спасли Европу!

Фельдмаршал понял, что государь будет стоять на своем. Поклонился и ушел в зал, где все ожидали, выйдет к ним император или нет. Украдкой, чтобы никто из сановников не заметил, я проскользнул за хозяином. Не прошло и минуты, как дверь кабинета отворилась, вышел обер-гофмаршал Толстой, неся на серебряном блюде орден Георгия первой степени. Толстой подошел к Кутузову, говорящему с князем Волконским, и величаво протянул Михаилу Илларионовичу блюдо:

— Его императорское величество жалует вам, князь, орден Георгия Победоносца первой степени.

Из-за спин офицеров мне было слышно, как обер-гофмаршал подчеркнул слово «Победоносца». Михаил Илларионович с поклоном взял дрожащей рукой орден, олицетворяющий победу России. Все окружили его, наперебой поздравляя с высокой наградой. Он машинально благодарил, но плохо слушал эти излияния, очевидно думая о своем:

«Да, русский народ отстоял Отечество и избавил Европу от тирана! Спасенная Европа постарается поскорее забыть об этом подвиге России. Но наши потомки забыть не должны!..»

— Виват графу Кутузову!

— Виват Победоносцу первой степени! — грянули хором офицеры, и громче всех кричал князь Волконский.

— Да здравствует император! — откликнулось слабое эхо устами кого-то из льстецов государя.

— Воля божия России!

А покидали мы Вильно уже под конец ноября, пробыв не слишком долго, так как Михаил Илларионович всеми путями хотел избежать новых встреч с Александром. Мороз еще не стянул дороги намертво, но грязь уже схватывалась ледяной коркой, и обозы тряслись, ломая колеса, а кони падали прямо на рытвинах. В реальной истории здесь ступали бы сапоги остатков французов, но теперь по нашим следам уходила сама война. На выезде из города нашу процессию сопровождал глухой звон колоколов. В монастырских дворах еще лежали груды брошенных шинелей, оружия, грязных бинтов, за стенами хрипели раненые, и запах гари с трупным духом не отпускал нас до самой заставы. Постаревший хозяин сидел в карете, мерзнувший и усталый, лишь изредка приподнимал занавеску, окидывая взором мелькающих мимо людей. Неугомонный Прохор, такой же постаревший как и сам барин, по-прежнему совал тому под ноги то тулуп, то грелку с углями, пытаясь согреть. Внутри кареты нас ехало четверо. Иван Ильич и я сидели напротив.

— Извольте, вашсятество, — бурчал под нос Прохор, — ножки окутать, благослови вас господи…

И совал валенки, от которых тот морщился.

— Вот суну в рыло тебе, Прошенька, тогда и отстанешь. Не приобвык я еще, стало быть, в валенках хаживать, а то солдаты засмеют. Будут сказывать: гляьте-кось, а наш-то фельдмаршал в таких же обувках, как у мого соседа в деревне…

Так и ехали. До Ковно путь оказался тяжелым. Снег то валил хлопьями, то превращался в дождь, сбивая с ритма. Впереди ехали казаки, разгоняя встречные обозы с крестьянами. Те везли домой трофеи, всякие французские ружья, сапоги, даже целые бочки с порохом, найденные в покинутых лагерях.

На ночевку становились в заброшенных селениях, в избах без крыш, с закопченными печами, где от тепла оставались только угасшие на морозе угли. Павел Андреевич Резвой, Кайсаров, штабной адъютант Граббе и юный Саша Голицын ехали в соседней карете. За ней следовали две коляски с обслугой, а замыкали процессию конногвардейцы Давыдова. Караульный отряд грелся у костров, никто не пел, только курили трубки и слушали, как трещат сучья.

Когда на третий день показались леса над Неманом, впереди блеснули башни Ковно. Здесь француз оставил переправы в виде сожженных мостов, исковерканных пушек, брошенных понтонов. На льду еще торчали замерзшие тела, скованные вместе в последнем бою. Михаил Илларионович велел осмотреть остатки переправы, собрать донесения, устроить госпитали в монастырях. Я прошел по улицам и видел, как город, едва избежав гибели, теперь оживал. Женщины у ворот монастыря смотрели на нашу процессию, иногда бросая вопросительный взгляд, как бы спрашивая: не вернется ли война вновь в их родной город?

— Эх, чума им на голову, этим ляхам и пруссакам, — вздыхал Саша Голицын, подмигнув миловидной монашке. — И натворили же бед, паршивцы…

Из Ковно двинулись к Двинску. Дорога тянулась через леса и пустоши, где еще недавно стояли французские обозы. Теперь на каждом шагу встречались следы сломанных колясок, брошенных сундуков, иногда человеческие тел, замерзших в нелепых позах. Мороз сковал землю крепче, а обозы так и остались торчать, напоминая о бегстве. Кавалергарды эскорта молчали, и только колокольчик на упряжке генерала Волконского звенел как-то нарочно весело, будто насмехался.

В Двинске нас встретили чиновники с купцами, напуганные недавними слухами о французах. Их глаза блестели от облегчения, благодарили, кланялись в пояс, а сами поглядывали, сколько у нас людей, много ли сабель, долго ли пробудем в их городе.

Ночевать остались в доме военных. Фельдмаршал сидел у стола, грея руки над свечой, и все повторял нам, самым близким из его окружения:

— Опять оставили войска, господа. Армия-то должна отдохнуть, я понимаю. Однако ж, кто там сейчас вместо нас? Государь со свитой чиновников…

— Витгенштейн еще с Чичаговым… — насмешливо хмыкнул Голицын.

— Тоже мне нашел полководцев, — едва не расхохотался Кайсаров. — От них тактики, как от меня минует графине Потоцкой: под ногами всегда только путаться…

— Надобно признать, что рано мы покинули своих солдат, голубчики. Ни Витгенштейн, ни тем паче Чичагов, не смогут заменить лаской солдата. Эти будут как раз муштровать, а войскам надобен отдых.

Утром, оставив Двинск, через несколько дней мы добрались до Полоцка. Там еще чувствовалось дыхание войны, но уже меньше, хотя на улицах валялись доски от сожженных домов, а в монастыре устроили склады для армии. Мы с Голицыным обошли старые валы крепости.

— Все еще пахнет порохом, — сказал он, облокачиваясь о камень.

Переночевали, потом от Полоцка направились к Пскову. Мороз крепчал, снег лежал глубокими сугробами, обозы едва продирались. Дорога тянулась бесконечно: то лес, то поле, то деревня, где крестьяне выходили с хлебом-солью. Встречали без укоров, с радостью, с надеждой. Колокола в Пскове били громко, торжественно, но лица горожан оставались тревожными. Те, что поумнее, понимали, что дальше будет решать не войско, а император и его министры в кулуарах двора.

— Пусть теперича царь даст миру быть, — шептались в толпе.

— Какой мир, коли на троне такой же вояка, как из меня ентот, как его там… советчик министра.

— Советник, а не советчик, дурья башка.

— Ну, да… ентот советник.

— Цыц, ты! Аль не видишь, как Кутуз наш недоволен?

В трактирах говорили, что Александр хочет вести армию дальше, в Польшу, в Германию, и что Европа ждет Россию не как спасительницу, а как распорядителя чужих земель.

— Вот оно, батеньки, — сказал Кутузов, слушая эти пересуды. — Народ устал, а верхам все мало.

Мы задержались в Пскове всего на день, и снова в путь, теперь уже к Гатчине, ближе к столице. Дорога пошла ровнее, но морозы усилились так, что кони покрывались коркой инея. В обозе подолгу не зажигали костров, сухой ветер свистел в лесу и гнал снег, превращая в острые иглы. Все чаще стали встречаться партии раненых, возвращавшихся в лазаретах на восток. Их сани тянулись цепочкой, а в каждой телеге слышался стон.