Сказать по чести, это была правдой. Люди на улицах крестились, узнавая его карету, купцы кланялись в землю. Он стал символом той эпохи, куда я попал в тело Довлатова. А символов всегда боятся сильнее, чем каких-то врагов. Все просто, как максима Декарта, отметил я про себя.

— Потому, — добавил он, — у нас толечка все еще впереди, батеньки мои.

Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и задремал. Мы тихо покинули зал, оставив бурчащего Прохора греть таз с горячей водой.

— Все совесчания да переховоры, чума им на голову. А когда ножки-то парить изволят?

…На следующий день залы Зимнего сияли так, как будто война и бедствия были лишь дурным сном. Хрустальные люстры слепили глаза, оркестр выводил менуэт за мазуркой, дамы щеголяли в платьях цвета морской пены и розового жемчуга. Все казалось торжеством мира, хотя сразу чувствовалось в этом блеске что-то фальшивое. Когда я вошел в числе других офицеров, внимание гостей скользнуло по мне, будто по случайному гостю. Откуда, мол, такой франтоватый щеголь? Хотя, как по мне, мой мундир был не таким уж и броским, как у прочих офицеров, да и походка выдавала привычку к полевым дорогам. Но вдруг из толпы выступила Люция. Тонкая, изящная, в серебристом платье, она буквально проплыла на крыльях любви, и прежде чем я успел поклониться, прошептала:

— Господи, как же я ждала! — голос дрогнул. — Я знала, что ты вернешься. Верила, даже когда все говорили о погибших под Смоленском, но ведь ты писал письма.

Я почувствовал, как сердце толкнулось в груди. Бал, музыка, свет, все мигом исчезло. Остались только мы двое, и ее глаза, полные радости.

— Люция… — прошептал я как идиот, и не нашел больше слов. Так всегда бывает, когда ты можешь громить врага, зато не в состоянии что-либо ответить женскому полу, черт побери.

— Я должна сказать, — продолжала она шепотом, коснувшись рукой груди, — все это время я… я не только гордилась тобой. Я… — она запнулась, дрогнув улыбкой, — я… люблю тебя, Гриша.

Пауза. Немая сцена. Глупый взгляд в пустоту.

А вот тут стоп! Вот тут я взлетел в небеса. Точнее, не я сам, а тот Григорий Довлатов, в теле которого я находился. Но разница-то какая, если посудить, черт возьми? Потому и ответил хриплым от дрожания голосом:

— Нет, Люция, это я люблю! Люблю больше жизни, всем сердцем, всей душой, и если ангелы на небесах сейчас видят нас, то знай…

…Излияния с внезапно пробудившимся фонтаном моего красноречия продолжались бы и дальше, но тут нас прервали самым бесцеремонным образом.

— А-а, любезный поручик Довлатов! Давненько мы с вами не виделись…

В круге танцующих, на полшага в стороне от молодых офицеров и жеманящихся дам, стоял Зубов. Все тот же, постаревший, с лицом человека, привыкшего к власти, к падению, и снова к власти. Его глаза скользнули по залу, потом задержались на мне. Улыбка стала кривой, в ней читалось: «Я помню, я знаю, а как же? Ведь мы еще встретимся, господин тайный инженер…»

Наклонился к кому-то из дипломатов, прятавшихся в тени колонн, и шепнул что-то на ухо. Музыка звенела, кружились пары, Люция крепче сжала руку, разделяя тревогу со мной.

— Не смей отдаляться, — шепнула она. — Граф Платон неспроста тебя выискал. Будь со мной, и давай потанцуем… любимый.

Я послушно обнял ее за талию, мы закружились в медленном вальсе, мне показалось, что я вовсе не в Петербурге, а где-то в ином мире, где нет ни войны, ни интриг, ни Зубова с его змеиной ухмылкой.

— Похоже, он выжидает, — прошептал я, не отрываясь от ее глаз, но все же краем зрения следя за графом. — Смотри, он не просто любуется балом, он что-то высчитывает.

— Я это почувствовала еще до твоего прихода. Он никогда не бывает там, где ему нечего ловить. Видишь того седого дипломата у колонны? Австриец. С ним он говорил.

Ах вот оно что! Вот те раз, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Теперь все стало на свои места. Австрийцы! Те самые, что уже получили чертежи из предательских рук. Значит, он не просто ищет встречи с ними, он уже ткет паутину прямо здесь, во дворце, считай, под самым носом государя. Впрочем, чему удивляться? Все нити хитроумной политики идут как раз из Зимнего, а потом уже опутывают половину Европы.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри закипало:

— Прекрасно. Значит, сегодня у нас танцы не только на паркете.

— Гриша, — ее голос дрожал, — если он подойдет, отвечай осторожно. Ты не должен выдать ни тени своей работы. И помни слова…

Я едва заметно кивнул:

— «Ветер всегда дует с запада». Я помню пароль твоих друзей еще с того первого бала, когда впервые увидел тебя. Господи, — прижал к себе ее руки, — сколько уже времени прошло, сколько всего случилось за время нашей первой встречи. Война, интриги, походы, мои чертежи… И только теперь мы, наконец, признались друг другу в любви.

Люция улыбнулась, склонив голову мне на грудь, и еще кружились в танце, когда Зубов двинулся в нашу сторону, рассекая толпу словно клин.

— Сейчас начнется, — пробормотал я, и в груди запеклось предчувствие, как бы этот разговор не стал последним для адъютанта Довлатова.

Зубов приблизился неторопливо, разглядывая картины на стенах, слегка поклонился Люции, обнажил зубы в нахальной ухмылке.

— Сударыня, вы сегодня затмили всех, — произнес громко, так, чтобы слышали ближайшие танцующие пары. — Петербург еще не видел такого сияния.

Люция кивнула, едва коснувшись веером его руки, и тут же повернулась ко мне, как бы подчеркивая, что принадлежит только мне.

Тот слегка прищурился, отмечая сей жест в свой тайный реестр. Поклонился в ответ. Перевел хищный взгляд на меня.

— Что ж вы, господин поручик, не жалуете нас своим обществом? О вас судачат и в кулуарах, и в штабах. Сказывают, человек вы незаурядный… любите порой забираться туда, куда простому офицеру путь заказан.

— Слухи, ваше сиятельство, — ответил я нарочито спокойно, — любят преувеличивать. Особенно на балах.

— Ах, да, — глаза его блеснули, — но ведь «ветер, как известно, всегда дует с запада». Не правда ли?

Я едва успел заметить, как пальцы Люции сжались у меня на руке. Вот и проверка, черт побери! Секунда тишины показалась вечностью. Я заставил себя улыбнуться так же беззаботно, как улыбнулся бы офицер, не ведающий о тайных паролях.

— Ветер, граф? — сказал я, чуть наклонившись к нему. — На то и ветер, чтобы менять свое направление. Сегодня он западный, а завтра может быть южным. Офицеру, знаете ли, важно держать ноги на земле, а не гоняться за сквозняками.

Люция выдохнула, словно только что вынырнула из-под воды. Зубов улыбнулся шире, чуть поклонился и, будто невзначай, бросил на прощание:

— Ах, поручик… беречься вам следует. Петербург нынче полон сквозняков.

И растворился в толпе, оставив после себя не запах духов, а ощущение непонятной тревоги.

Мы еще покружились немного в танце, но музыка ушла куда-то на задний план. Я чувствовал, как Люция дышит неровно, стараясь сохранить улыбку для чужих глаз.

— Ты ответил верно, — тихо произнесла она, — но он уловил. Он всегда улавливает, Гриша. Не думай, что его слова были пустой игрой. Зубов не играет, он берет в долг… и потом взыскивает.

— Чёрт побери, я тоже это понял, — скривился я, стараясь не показывать страха. — Его язык весь в крючках. Но знаешь, Люция… пусть попробует зацепить. Я ведь не мальчишка, чтобы верить каждой скрытой угрозе.

Она прижалась, позволив партнерам вокруг видеть только счастливую пару.

— А если сеть брошена, ее можно разрезать, — попытался я отшутиться. — Но откуда, прости, он узнал пароль твоих друзей за границей?

— Вот это и странно. Если узнал граф, — вздохнула она, — значит, узнает и Аракчеев.

Танец кончился. Мы замерли среди других пар.

— Тогда слушай, моя милая. Если он снова подойдет, я постараюсь сыграть свою роль, а ты будешь рядом. Ни шагу в сторону, хорошо?