— Да, — кивнула она. На губах мелькнула улыбка, но в глазах дрогнули слезы.

В зале тем временем тень графа мелькнула еще раз. Он скользнул к анфиладе, где шли разговоры дипломатического круга. Значит, первый ход от него в мою сторону был сделан.Там, куда вели зеркальные двери, гул бала уже звучал приглушенно. Я, сделав вид, что веду Люцию к группе разукрашенных дам, а сам искал глазами, где же появится новый посланник судьбы. Интуиция в эту минуту не подвела, я не ошибся. Ко мне скользнул невысокий человек в темном фраке, с неизменной ленточкой на груди. В лице ни выражения, ни живой мысли, ну точно как робот из фантастических романов моего времени. Подойдя, едва заметно склонился:

— Господин поручик… Его Сиятельство желает побеседовать позднее, без шума. Вопрос касается науки, а не военного дела.

Ну что, товарищ адъютант девятнадцатого века, черт побери? Вот она! Вот та самая нить, что тянется от Зубова. Тогда теперь уж точно мне нет дороги назад, пока не расплету весь клубок. В случае опасности и Давыдов и Платов и Иван Ильич помогут. Люция, державшая за руку, уловила ход моих мыслей:

— Сегодня?

— Сегодня, сударыня, — дипломат позволил себе вежливый поклон, после чего исчез в толпе.

Я глубоко выдохнул.

— Видишь, Люция? Шаг за шагом. Он втянет меня в эту паутину, и выхода может не быть.

Она прижала руку к моей щеке и, не заботясь о взглядах, шепнула:

— Клянусь, я не отпущу тебя одного.

Когда бал закончился, мы вышли из дворца в морозный вечер. Кареты уносили гостей по пустынным улицам, и только там, в темноте под хрустом снега, мы остановились. Она смотрела прямо в глаза с доверием, нежностью, любовью, отчаянием. Миг перелома в душе между мной и Довлатовым настал. Сердце стучало, как в бою, и впервые за долгое время нашего знакомства я одарил ее долгим крепким поцелуем любви.

И…

Стоп!

Тень другой жизни ударила в грудь. Той самой жизни, что осталась за чертой времени. Там у меня была жена, там смеялась дочь, когда я после работы приносил ей гостинцы. Они ведь живые, там, где-то, в моем мире двадцатого века. Теперь что? А ничего, товарищ поручик, попаданец в девятнадцатый век. Теперь ты переступил ту границу, что сохраняла душевную связь с милыми тебе людьми твоего времени. Я вдруг ощутил себя предателем. Отныне я стоял на грани между двух женщин, между двух судеб, и Зубов с его дипломатами становился лишь началом той бури, что обрушится на меня позже.

Такие вот дела, Григорий Николаевич, он же поручик, он же адъютант, он же бывший мастер-станочник одного из ведущих заводов двадцатого века…

Тайная встреча была назначена на ту же ночь. Как не противилась Люция оставлять меня одного, я не позволил ей находиться возле себя в минуту опасности. Карета отвезла ее к дому и, задержавшись у ворот, я все же решился на прощание еще раз коснуться ее губ. Она смотрела с таким доверием, что во мне боролось сразу два человека: того, кто готов отдать ей сердце адъютанта Довлатова, и того, кто все-таки помнил, что в другом мире у него жена с прелестным ребенком.

А когда остался один, снег сыпал гуще, пряча улицы в белом молчании. Шаги хрустели на мостовой, пока я шел к месту встречи, которая была назначена в особняке близ Английской набережной. Там обычно днем заседали скучающие дипломаты, хотя по ночам дом казался пустынным. Войдя в темный подъезд, я толкнул дверь. Внутри пахло воском. Встретил тот самый невысокий человек во фраке, что был на балу.

— Прошу вас, поручик, — провел меня по узкому коридору в комнату, где горело много свечей.

За столом сидел тот седой австрийский дипломат, которого я приметил в зале. С правого боку неизвестный мужчина в черном камзоле, с лицом остроконечным, а слева сам Платон Зубов, устроившийся в кресле так, будто это был его дом.

— Ах, наш герой все же пришел! — усмехнулся он. — Ну что ж, садитесь, поручик, мы не кусаемся. Мы ведь люди науки… не так ли?

Австриец первым наклонился вперед:

— Мы слышали о ваших занятиях, господин Довлатов. Слышали в Вене, в Париже, в Берлине. Новые орудия, новые способы метания снарядов… Это захватывает. И мы хотели бы предложить… сотрудничество.

Ну, вот теперь стало хоть ясно, отметил я про себя. Сколько вас уже побывало… стоп, не так. Скорее, сколько я уже побывал на ваших таких вот сотрудничествах. Сначала был секунд-майор Говорухин с Дубининым, славшими доносы кому-то в Петербург. Потом были турки, еще при Очакове. Потом сам государь через третьи руки хотел склонить меня в свою сторону. Затем французы, за ними Аракчеев, причем, я побывал дважды в его кабинете. И везде, куда ни плюнь, всегда сквозила рука этого самого графа Зубова. При Потемкине он еще не проявлял себя. При Екатерине стал уже потихоньку у меня на дороге. При Павле вроде бы оставил на время в покое, но теперь снова всплыла его мрачная тень. Все повторяется, Гриша, все встает на круги своя. Турки, французы, австрийцы, аракчеевцы, зубовы — все хотят завладеть твоими чертежами. Сколько их кануло в вечность в обозах во время войны и походов? Сколько было переправлено на ту сторону врагу? Сколько мнимых разработок, а сколько настоящих, когда даже близкие люди в окружении хозяина готовы были продать за монету? Помнишь того адъютанта, что переправили Платову? Какие объемы чертежей прошли через его руки, попав за границу?

Француз между тем продолжил, произнеся мягко:

— Европа всегда открыта тем, кто мыслит шире своего времени. Вы человек будущего, сударь. С Россией ли, с иным государством ли, но вы должны быть с наукой.

Зубов, развалясь в кресле, добил:

— И не нужно строить из себя солдата, Григорий Николаич. Солдатами правят генералы, а вот ученые творят наше будущее. Выбирайте, поручик. Мы можем дать вам многое. Как видите, я позвал вас самолично на эту беседу. Не думаю, что вам стоит опасаться последствий. Чертежи ваши уже наполовину разобраны, осмыслены, и уже дают свои плоды — там, за границей.

Внутри меня боролись сразу три голоса: долг офицера, соблазн знаний и любовь к Люции, поэтому произнес нарочито спокойно:

— А если я, как и вы, отвечу… что «ветер всегда дует с запада»?

На лицах троих промелькнула тень. Похоже, каждый понял этот пароль по-своему. Зубов откинулся в кресле и чуть прищурился.

— Что ж, — сказал он, — ответ красивый, образный. Но, поручик, нас не прельстят цветистые обороты. Мы ждем от вас дел. Я так и предполагал по вашим глазам еще там, на балу, что этот пароль вам известен. Даже могу подозревать, что вы не один раз им пользовались.

Француз подался вперед:

— Дайте нам хотя бы намек на очередные ваши чертежи. Мы не требуем многого. Только схему одного-двух устройств, м-мм… чтобы убедиться, что вы действительно тот, за кого вас выдают.

Австриец добавил, постукивая костяшками пальцев по столу:

— Прежде всего, это выгодно вам. Россия вас не оценит, а мы не только оценим, но еще и вознаградим щедро.

— А если вы ошиблись дверью? — тихо сказал я. — Я офицер русской службы. Не торгую Родиной.

Зубов прищурился сильнее, в улыбке сквозил холод.

— Осторожнее, поручик. Здесь не казарма. Здесь слова дороже пороха.

Француз резко поставил ладонь на стол:

— Так вы отказываетесь?

Я сделал вид, что задумался, и нарочно вздохнул, будто уступая:

— Скажем так: есть у меня нечто. Но вам оно без пользы. Чертежи требуют пояснений, опыта. Я могу дать только эскиз, хм… как бы это поточнее сказать… в общем, дам измененный, упрощенный план.