— Юг? — залихватски уточнил Багратион, и Кутузов едва заметно кивнул.

— Калуга, Таруса и прочее, голубчик мой, Петр Иваныч. Там, где наши люди готовят их встретить. Платов, Давыдов, вот уже ускакал, соколик. Они готовы заманить императора в ловушку. А там и мы с божьей помощью подоспеем. Николай Николаевич Раевский уже направил свои полки, а Барклай ждет у Оки. Дмитрий Сергеевич, мил-братец, — обратился он к Дохтурову, — а ты уж догоняй нашего стратега Ермолова. Он без твоего арьергарда никуда.

— Ясно, ваша светлость. Мы должны закрыть дорогу к хлебным землям.

— Вот и я так полагаю. Закроем, перекроем, отдадим француза на съедения партизанам Давыдова. А ты, Григорий Николаич, — он повернулся ко мне, — сделаешь так, чтобы враг и ночью не мог спать спокойно. Слышал я, что на твоем складе новые штуковины стоят?

Я кивнул, понимая, о чем речь. Мои тяжелые, неуклюжие детища, с линзами и отражателями, что настраивались почти как пушки, только вместо картечи били почти уже реактивными снарядами, как у «катюш». Я их пробовал с Иваном Ильичем на пустыре за казармами. Если направить залп точно по директрисе, то даже закаленный в Европе француз побежит, сломя голову.

— Поставь их так, — продолжал Кутузов, — чтобы Ней или Даву, едва высунув нос, получил бы сразу ядром прямехонько в грудь — или что там у тебя вместо ядер. Мы ударим в ту ночь, когда они решат сделать последний рывок к югу. И пусть им покажется, что сам господь Бог с нами заодно.

Беннигсен, хмурясь, добавил:

— Но учти, господин инженер, французы теперь осторожнее. После Москвы они будут ждать подвоха.

— Тем интереснее, — ответил я. — Тогда они даже и не догадаются, что мои снаряды им не милость небес, а наша заготовка.

Фельдмаршал усмехнулся, а я возликовал. Ур-ра, товарищ Довлатов, что б тебя! План принят!

На рассвете выехали к выбранной нами узкой излучине реки неподалеку от старого тракта, который вел на Калугу. Земля была изрезана оврагами и невысокими холмами, а по обе стороны дороги тянулся молодой дубняк. Место само просилось стать ловушкой, так как с высот можно было бить и картечью, и ядрами, а овраги скрывали подходы для засадных отрядов. Пока солдаты рубили просеки для орудий, я с десятком мастеровых возился с прожекторами. Отполированные линзы укладывали в деревянные рамы, обитые медными полосами. Отражатели я подгонял лично, иногда ругаясь сквозь зубы, когда очередная гайка заедала в резьбе.

— Вашбродие, а это правда глаза жжет? — спросил один из канониров, осторожно заглядывая в латунное горло прожектора.

— Не жжет, — усмехнулся я. — Но после этого в темноте дорогу до своего лагеря француз не найдет.

— Поди-то как… — чесал затылок второй канонир. — Благослови господи такой колдовской светоч…

Закрутили динамо-машину уже в сумерках. В долине зажглись три луча, как молнии Николы Теслы, которые я видел в своем времени по телевизору. Солдаты, попавшие в их свет, инстинктивно прикрывали лица, оступались, падали. Платов, подъехавший к нам, с радостью в голосе оценил увиденное зрелище:

— Ну, Гриша, ну чародей, холера меня забери. Вот это им по душе не придется. В степи к такой штуке француз не привык.

Я уже видел, как все сложится. Вражеские части под покровом ночи пойдут в обход, думая проскользнуть мимо наших застав, а этот момент поле оживет, раздастся глухой треск, и из темноты ударит свет, выхватывая их лица, лошадиные морды, блеск штыков. Следом, не давая опомниться, загремит артиллерия в виде моих минометов. Но оставалась одна забота, поскольку прожекторы были прожорливы до топлива. Генератор, собранный на колесном лафете, требовал постоянного вращения маховика, а уголь в топке сгорал быстрее, чем мастеровой успевал подбрасывать лопату. Пришлось поставить рядом по два солдата на смену, чтобы маховик не останавливался ни на миг.

Вечером, когда над рекой лег густой туман, Голицын тихо сказал:

— Если завтра они пойдут, то ночь будет наша.

— А если нет?

— Тогда они начнут голодать. А голод в походе, это для них уже почти смерть.

Я кивнул. Все было готово и для боя, и для ожидания.

Ночь выдалась безлунная, лишь в низине над рекой стелился туман, тихо шевелимый ветром, будто кто-то невидимый осторожно разгонял пар над болотом. Мы ждали. Даже лошади не переступали копытами, чуя близкое соседство врага. Сначала до слуха донесся едва уловимый тяжелый неровный шаг, глухое позвякивание железа. Потом в темноте мелькнул слабый отблеск штыков. Они шли осторожно, врассыпную, очевидно надеясь проскочить к тракту. Иван Ильич сделал знак. Маховик генератора ожил, заскрежетал, и в тот же миг первый луч прожектора прорезал туман. Это было уже четвертое наше применение «колдовского луча», как его окрестили солдаты. На мгновение все вокруг стало нереальным. Из мглы вырвались бледные растерянные лица, морды коней с налитыми кровью глазами, сверкающие багеты. Люди, застигнутые светом, поднимали руки к лицу, жмурились, отворачивались, а в эту секунду с высот глухо грянуло первым раскатом:

БА-ААМ! — снаряд ударил в самую середину колонны, туман дрогнул от взрыва, и следом зажглись еще два прожектора. Теперь вся низина кипела светом и дымом, а французы, немцы, поляки, ослепшие, бросались кто куда, натыкаясь друг на друга.

— Заряжай картечь! — крикнул я, перекрывая гул.

Орудия ответили грохотом, и каждый залп оборвал чей-то крик. В какой-то момент вражеский офицер, закрывая глаза рукой, все же попытался повести батальон вперед, но из бокового оврага рванули казаки Платова. Конские шеренги вылетели прямо в лучи, блестя клинками, превращая бой в настоящую рубку. Запах пороха, гари и раскаленного металла стоял такой, что казалось, будто дышишь в расплавленном пекле. Генератор гудел, маховик свистел от скорости, а канониры поливали водой горячее железо. Французы метались все слабее: мой план и план Кутузова сработал, теперь они не пройдут на юг этой ночью.

Туман держался до рассвета, не желая покидать поле, на котором еще пахло гарью и порохом. Когда первые бледные лучи солнца коснулись вершин примыкающего леса, внизу показалась картина, от которой даже бывалые солдаты стали креститься.

— Животинка-то погляди, Петруха, аки корчится бедолажная…

Кони, лежали в неестественных позах с переломанными хребтами. Пушки, брошены в колеях. Французские мундиры, почерневшие от копоти и крови, валялись в грязи. Казаки уже прочесывали низину, вытаскивая из тумана пленных. Один из них, усатый, как сам Платов, вел за узду вороного коня, седло которого блестело латунью. На луке седла, среди запачканных карт, я заметил аккуратный футляр с какими-то чертежами.

Платов, подъехав, спешился:

— Ну что, Гриша, свет твой добрый нынче был. Французы будто в яму глядели.

Я ответил усталой улыбкой, а сам смотрел на чертежи. Линии, цифры… все было непривычно точным, словно начертано по новейшей школе инженерии. На одном листе схема, в которой я узнал свой прототип миномета, только с иным углом обстрела.

Выходит, разведка французов не дремлет? Но как? Каким образом их инженеры успели скопировать, да еще и добавить новый угломер, если я эту схему чертил всего месяц назад? После нее в краткий срок мастера в Туле изготовили первые образцы, которые сейчас и стреляли, но как всего в течение месяца эти схемы попали к врагу?

Михаил Илларионович появился позже, к полудню. Осмотрел позиции, слушал доклады, кивал скупо. Заметив у меня в руках чужой чертеж, прищурился:

— Откуда?

— У офицера, что командовал ночным отрядом, — ответил я. — Похоже, они знали, чего ждать. Но не знали, как именно это работает. Мы ведь посылали им через Люцию совсем другие чертежи разработок. А как попали к ним именно эти, ума не приложу.