— Если они отвлекут нас и прорвутся к Оке, — ответил я, очнувшись от мыслей, — мы останемся с пустым флангом. Это значит, что они могут ударить нам в тыл. И тогда Москва окажется в клещах.

Кто-то из генералов хмыкнул, кто-то покачал головой, но Кутузов только поднял руку, заставив всех умолкнуть.

— Григорий Николаевич, у тебя готов план?

— План прост, — сказал я. — Дать им понять, что мы их заметили. Выслать мобильный отряд с легкой артиллерией и моими «минобросателями», ударить по передовому обозу, а потом уйти, прежде чем основная масса успеет сомкнуться. Если это отвлекающий маневр, то мы потеряем лишь несколько часов. Если настоящий удар, то эти часы будут решающими.

Кутузов медленно кивнул:

— Так и будет, голубчик. Все слышали, господа?

— Мы играем с огнем, — вставил Беннигсен.

— Уже в который раз, — пробормотал я.

Совещание завершилось быстро. В коридоре я поймал взгляд Голицына. Он был серьезен, даже мрачен:

— Тебе опять придется быть впереди, Григорий Николаевич. Ты же понимаешь, что у корсиканца на юге могут быть не только пушки?

— Понимаю, князь, понимаю. И именно поэтому едем только мы с тобой. Мы да Денис Васильевич. Иван Ильич останется при хозяине, а Резвой с Кайсаровым будут на батареях.

Выдвинулись вдвоем к правому флангу, едва только солнце поднялось над линией редутов. Отряд был легким. Пара сотен казаков Давыдова сопровождала два малых орудия и четыре миномета, закрепленные на низких телегах. Дорога на юг сперва шла через березовые рощи, но чем ближе к Оке, тем суше становилась земля, тем больше пыли поднималось из-под копыт. К вечеру мы уже чувствовали в воздухе дым выжженных деревень.

— Здесь вчера был Платов со своими частями, — тихо сказал Давыдов, рассматривая следы. — Пехота, конница, два колесных следа тяжелых пушек.

В сумерках добрались до прибрежного холма. С его вершины Ока блестела черным зеркалом, а на дальнем берегу, в полумраке, виднелись огоньки ровных линий, тянущихся на несколько верст. Французы уже укреплялись.

— Они тут всерьез, — хмыкнул Голицын, опуская подзорную трубу. — Это не ложный маневр.

Я кивнул и велел артиллеристам готовить минометы. Расчеты, работая в полной тишине, врывали подножки в землю, проверяли углы, вставляли снаряды. Давыдов тем временем развел своих казаков по флангам, чтобы в случае контратаки прикрыть отход. Все было готово, когда за спиной кто-то тихо кашлянул. Я обернулся. Голицын стоял, держа в руке ту самую трубку для запала, и смотрел на меня, будто спрашивая разрешения.

— Начнем?

— Заряжай!

Он коснулся фитиля, и первый миномет бухнул в ночь. Секунда тишины, и на дальнем берегу раздался глухой взрыв, за которым последовал крик, сливающийся с шумом реки.

Второй выстрел ушел чуть левее, и там, за дымом, вспыхнуло багровое зарево: то ли разорвалась повозка с порохом, то ли загорелись сухие бревна бивака. Французские крики стали громче, торопливее, но ни один из них пока не решился сунуться к реке. Мы дали еще пару залпов. Потом еще… и еще.

— Хватит, — сказал я, когда неприятель отвалил от реки. — Вернемся к своим, пока эти тут не опомнились.

Голицын кивнул, и мы втроем с Давыдовым начали оттягивать расчеты к лесу. Казаки отходили цепью, пятясь и зорко оглядываясь на реку.

Так мы, собственно, и применили очередной раз мои минометы новых конструкций. Бой был не глобальным, зато шороху и паники Мюрату доставил неслабо.

Дорога к ставке Кутузова показалась длиннее, чем накануне. Когда в темноте впереди мелькнули силуэты часовых, я почувствовал, как напряжение спадает. Михаил Илларионович, как всегда, ждал в походном плаще, закутавшись так, что виден был лишь прищуренный взгляд одинокого глаза. Выслушал нас, только изредка кивая, а, когда я закончил доклад, произнес:

— Значит, переправы у них сегодня не будет. Хорошо, голубчики, право слово хорошо! Однако же надобно помнить, что главные силы Бонапартия все еще в деле. А теперь, соколики, покушать с дороги и спать. Прохор!

— Туточки я, барин.

— Да брось ты этот таз! У меня, мил-человек, без твого ноги пылают от твоей горячей воды. Лучше-ка накорми наших героев.

Он отошел в сторону, Прохор стал суетиться, а между тем я поймал взгляд Давыдова. В нем было что-то вроде довольства, смешанного с нетерпением. Казак уже жаждал следующей вылазки.

Собираясь уже отправиться к палатке, я увидел, как из темноты вынырнул Голицын, приблизился, прошептал вполголоса:

— Григорий Николаевич, ты заметил, кто был возле Кутузова, пока мы отсутствовали?

— Нет, — ответил я, насторожившись.

— Двое от Аракчеева. Офицеры, вроде бы с бумажками из штаба, но взгляд у них… — он замялся, подыскивая слово, — не штабной. Скорее, как у ловца блох… — и тихо рассмеялся.

— Откуда знаешь?

— Успел поговорить с офицерами штаба.

Давыдов тихо хмыкнул:

— Эти ловцы блох всегда при деле. А Кутузов с ними общался?

— Сказал, что примет утром. Но я успел заметить, пока вы беседовали, что их присутствие ему не по душе. И еще… — Голицын бросил на меня быстрый взгляд, — один из них якобы спросил Кайсарова, правда ли, что ты работаешь над новыми чертежами артиллерии?

Я почувствовал, как внутри холодок отступает, уступая место раздражению. Значит, слухи снова начинают крутиться вокруг меня и канцелярии. И если Аракчееву понадобились мои разработки, то и Зубов где-то рядом, невидимый, но явно что-то замышляющий. А что? Ведь пропал он где-то с моего горизонта, давненько я не попадался в его силки, верно, товарищ Довлатов? Пора бы ему, этому Зубову, уже показать свои зубы — да простит меня тавтология…

— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — ответил я, пожимая руку князю за информацию.

И разошлись по палаткам. Давыдов отправился к своим казакам.

Лежа на жесткой походной койке, я чувствовал, как мысли бурлят, словно в раскаленном котле. Москва. Как же так вышло, что она стоит целая, невредимая, да еще и с живым людом? В реальной истории уже бы пылали крыши Китай-города, и зола черным пеплом оседала бы на плечах французских гренадеров. Там, под столицей, не было времени на укрепления, не было Кутузова у стен, не было моих прожекторов, подсвечивающих вражеские колонны. Москва не поджигалась. Она не горела и не пылала. Вторая столица осталась нетронутой Наполеоном. Он не вошел в нее. Значит, что? Значит, измененный виток эволюции все-таки действовал, черт побери? Ай да Довлатов, ай да сукин сын, как сказал бы великий наш поэт Пушкин. Добился все-таки своего, товарищ адъютант…

Но была еще невидимая рука, тянущаяся из дворцовых кабинетов. Я не видел ее, но чувствовал холодное дыхание в затылок, едва уловимый намек в бумагах, задержка с приказами, странно вовремя приходящие сведения…

Зубов.

Сам он не появлялся, не маячил в обозах и не терся среди штабных, ведь если бы он приехал в войска, здесь воцарилась бы самая настоящая суматоха с длинной процессией карет и колясок. Но его тень, кажется, шла рядом с нашими шагами. А, точнее, с моими шагами. Как и Аракчеев, он, по всей вероятности, не забыл обо мне.

Как бы то ни было, Москва пока дышала. И пока я лежал в темноте, слушая, как скрипит под ветром полог палатки, я понимал, что это дыхание еще придется нам защищать.

Утром, Михаил Илларионович, выслушав донесения офицеров, долго молчал, стоя у окна и следя, как за стеклами медленно ползут тяжелые августовские облака. Я понимал, что в такие минуты он не просто думает, он взвешивает каждое слово, которое произнесет. Наконец, обернувшись, сказал негромко:

— Теперь, господа, у нас есть то, чего французы не ожидали. Помилуй бог, целая Москва за нашими плечами. Бонапартию придется кормить свою армию в стране, что не встала перед ним на колени. А если мы с божьей волей направим их туда, где хлеба им не достанется, они сами станут пленниками своего похода. Мы показали это в боях Бородина.