Пришедшие в Вильну полки готовились к смотру на площади у ратуши. К командирам частей поскакал Граббе, сказать, что фельдмаршал ждет. Я приготовил перо с бумагой, на тот случай, если хозяин пожелает записать свою речь для потомков и сынов отечества. Он ходил, поглядывая на высокую колокольню собора, на заснеженную Замковую гору с остатками башни Гедимина, потирал уши, мороз-то крепчал, хоть и был только ноябрь-месяц по моему календарю. В реальной истории такой парад в Вильно должен был происходить в декабре, но альтернативный виток измерения девятнадцатого века продолжал ломать свой собственный ход..
— Пора, ваша светлость, — доложил, как по часам, адъютант Голицын.
О т ратуши показалась колонна гренадер. Солдаты шли в разной одежде и обуви: одни в сапогах, другие в валенках, кто в шинели, а кто в полушубке. Загремели трубы, распахнулись полотна знамен с двуглавыми орлами России. Солдаты шли стройно, но рядом с форменным кивером виднелась какая-нибудь не по уставу меховая шапка. Фельдмаршал не обращал на такие детали внимания. Он не был Беннигсеном или Барклаем, которые готовы были ради устава наказать любого солдата. Давно вышли из моды букли, натертые воском, давно ушли в прошлое узкие сюртуки, упраздненные еще при светлейшем Потемкине. Суворов в свое время боролся с такой неудобной нелепостью, теперь Кутузов продолжал начинания своего учителя.
Шли быстро и бодро. Было радостно смотреть на войска, которые уничтожили «непобедимую армию». Было приятно сознавать свое превосходство и силу. Наполеон не вошел в Москву. Вторая столица не была сожжена, и все это благодаря моим разработкам, введенным в войска.
— Песенники, вперед! — повелел Кайсаров.
Из рядов гренадер выбежало десятка два солдат. Затянули азартно:
— Когда миленький со мною, весела бываю я. Помахаю я рукою, крикну, шоб любил меня!
— Выдать от меня по полтине на брата! — обернулся Михаил Илларионович к смеющемуся Резвому.
Я видел, что встречать победителей Бородина и Березины было приятно, однако совсем не радовала Михаила Илларионовича встреча с тем, кто всю тяжелую кампанию спокойно просидел в тепле петербургского дворца. Государь не доверял моему хозяину и, узнав, что Вильна отбита от врага, заторопился в армию, чтобы взять руководство в свои руки. Просматривая свои записи по вечерам, я не раз примечал, что старая неприязнь Александра к Кутузову прорывалась в течение всей кампании. Хотя император в рескриптах к Кутузову и подписывался своей благосклонностью, но она там даже и не ночевала. Ему казалось, что фельдмаршал всегда делает наперекор, никогда не советуется и не просит у него — подумать только, у императора — помощи! Размолвки происходили на каждом шагу. Уже на третий день пребывания в Вильне фельдмаршал в рапорте приказал мне написать императору:
«Ваше величество! Главная армия, быв в беспрестанном движении от Москвы до здешних мест на пространстве почти тысячу верст, несколько расстроилась. Число ее приметно уменьшилось, и люди, делая форсированные марши и находясь почти день и ночь то в авангарде, то в беспрестанном движении для преследования бегущего неприятеля, в очевидное пришли изнурение; многие из них отстали и только во время отдохновения армии догнать могут. Во уважение сих обстоятельств, дабы войска Вашего императорского величества привесть в желаемое состояние и с лучшими успехами действовать на неприятеля, я положил дать здесь отдых главной армии на несколько дней, что, однако ж, может продолжиться до двух недель».
Но не успел курьер выехать из Вильны, как прискакал фельдъегерь из Петербурга с приказом.
— Прочти, Гришенька, будь милостив, — попросил меня.
— Никогда не было столь дорого время для нас, как при теперешних обстоятельствах, и потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время в Вильне, — прочел я витиеватые закорючки государя.
— Батюшка царь не больше жалеет русских солдат, нежели Бонопартий, — с тоской вздохнул хозяин. — Отпиши, значится, так, мил Григорий Николаич…
И стал диктовать. А вечером, при ужине, отвязавшись от настырного Прохора, в узком кругу стал делиться, что Александр рвется освобождать уже не Россию, а всю Европу, готовится проливать русскую кровь во имя интересов Англии с Пруссией.
— Помилуй бог, батеньки, — обращался он к Резвому, Ивану Ильичу и Кайсарову, в то время как мы с Голицыным корпели над бумагами. — Считаю не только ненужным, но и неосмотрительным усиливать немцев. Они клянутся в дружбе, а за пазухой прячут ножи. Такие, хм… друзья воистину могут оказаться врагами. Доколе пруссак и британец дружбой нас жалуют, государь будет им потакать.
Рапорт получился неутешительным. По моим данным, когда главная армия выходила из Тарутина, в ней насчитывалось девяносто семь тысяч штыков и шестьсот двадцать орудий. Я добавлял в этот реестр и свои минометы с дальнобойными гаубицами, плюс установки для шумовых петард, плюс прожекторы, плюс другие разработки для артиллерии. К Вильне же пришло лишь двадцать семь тысяч уцелевших в сражениях солдат при двухстах орудиях, причем половина моих минометов были разбомблены Мюратом на Березине. Двенадцать тысяч солдат были убиты во время преследования французов, а сорок восемь тысяч заболевших по дороге остались лечиться в госпиталях. Такова была моя статистика.
Враг уже изгнан из России, но потери-то теперь не вернешь. Многие сыны Отечества отдали свои жизни за такую сомнительную «дружбу» государя с союзниками. В журнале военных действий Михаил Илларионович писал:
«Следы неприятеля остались видимыми только по костям их, усеянным по полям, начав от Москвы и до границ Отечества русского. Всем ведомо, каково было солдату в марше, сече, виктории. Потому прошу Ваше величество не доверяться прусским и аглицким дипломатам, буде они хоть дружбы просить».
В реальной истории император Александр должен был приехать в Вильну 22 декабря, а в этом моем измерении он прибыл с визитом уже в первых числах ноября. В монастырях и госпиталях трупы французов валялись грудами. Не было ни одного дома, где бы не лежали раненые или больные, побывавшие в битвах. А все вышло как на празднике или театральном балу. Улицы Вильны, по которым должен был следовать к генерал-губернаторскому дворцу Александр, были с иллюминацией, а дворец сиял огнями, словно в город входил сам победитель.
Я благоразумно скрывался за спиной хозяина. В парадном мундире, с лентой через плечо, он встретил императора у дворца, рапортовал ему о том, что 2 ноября (по моему календарю) остатки главной французской армии перешли за Неман. Из трехсот восьмидесяти тысяч, вошедших в пределы России с многочисленной артиллерией, едва осталось пятнадцать тысяч без единого орудия. Второй адъютант Граббе вручил императору строевой рапорт. Это было мерой моей безопасности, как рассчитал по минутам Иван Ильич. Голицын был еще юным, чтобы подавать государю бумаги, а мне не хотелось попадаться на глаза его свите, потому и вручил рапорт адъютант от штаба фельдмаршала.
Государь на белоснежном коне прошествовал по фронту выстроенного почетного караула. Роты лейб-гвардии Семеновского полка гаркнули: «Да храни государя с отечеством!» и, закрыв рты, проводили того отданием чести. Вместе с Кутузовым Александр направился во дворец, расточая комплименты направо налево, так как все знали, что притворяться императору было легко.
— О вашей доблести будут помнить наши потомки, дорогой граф. Жалую вам орден Святого Георгия первой степени!
Михаил Илларионович только почтительно поклонился без всяких там китайских церемоний. Улыбаясь генералам и виленской знати, Александр прошел в кабинет, где его ожидали уже лакеи, сановники и обер-гофмаршал Толстой. Голицын украдкой толкнул меня в бок:
— Высматриваешь Аракчеева?
— Вроде не виден, — шепнул я.
— Скажешь тоже, Григорий Николаич, будет тебе фаворит прилюдно сопровождать царя, когда тут такие морозы. Сидит себе в граде Петровом, дает балы графиням.
