— Ну, господин инженер, чума им в глотку, — прогремел Платов, когда мы закрепили трофеи и отвели пленных, — эта щучья пасть захлопнулась так, что даже кости не выскочили. Теперь у нас есть пару дней до следующего французского хода.
Взяв несколько пленных, вернулись в стан уже под вечер. Костры горели жарко, дым поднимался прямыми столбами, а в котлах булькала похлебка с таким ароматом, что даже у усталых коней раздувались ноздри. Пленных развели по разным шатрам. Простых солдат разместили к дозорным, а двух офицеров взяли под особый надзор. Один из них, светловолосый, с лицом мрамора, держался до последнего, пока Платов не велел привести переводчика. Разговор шел вяло, с паузами, но постепенно, под натиском, в словах офицера начали проскальзывать нужные нам сведения.
— Он говорит, — перевел один из казаков, — что Наполеон ждет подхода подкреплений и собирается в октябре перехватить инициативу. Будет идти на Смоленск и возвращаться опять к Москве. Говорит, что зима не страшна, если город взять до первых сильных морозов.
Платов фыркнул, как жеребец, почуявший волка.
— Октябрь, значит… А мы ему тут устроим октябрь прямехонько в сентябре.
В памяти у меня всплыли некоторые события, которые я знал из истории своего двадцатого века. Сроки событий, как и прежде, не совпадали с этим альтернативным витком, где я сейчас находился в теле Довлатова. В реальном мире сейчас был октябрь, а у нас здесь только начало сентября. Впрочем, ты ж этого и хотел, товарищ адъютант, к этому и шел со своими разработками, верно?
Пока обсуждали добытые сведения, в стан прибыл гонец от Кутузова. Согретый чаем, он передал мне конверт с сургучной печатью.
«Доложите Платову, что его действия дают нам пространство для маневра. Но французские патрули усилились у Дорогобужа, и есть сведения, что в тех местах ремонтируют полевую артиллерию. Предлагаю вам провести разведку. Берегите себя. К».
Передал Матвею Ивановичу бумагу. Он прочел, задумался:
— Ну что ж, братец мой инженер, похоже, нам с тобой еще не раз придется потревожить тараканов этой осенью.
Выехали к Дорогобужу на следующее утро, пока туман еще держал землю в холодных объятиях. Накануне прошел быстрый ливень, но тут же исчез за лесами. Лошади шли резво, хотя дорога становилась все тяжелее, колеи глубоко врезались в сырую глину, а ветки низкорослых сосен хлестали по плечам. Платов взял с собой отборных казаков, среди которых оставил только самых надежных. Давыдов увязался сам, ссылаясь на «необходимость для полноты веселья», Иван Ильич пересматривал чертежи, а Голицын проверял минометы после боевого крещения. Несколько раз останавливались на короткий привал. Дорогобуж был все ближе, и мы уже чувствовали дыхание вражеского лагеря. На обочинах появлялись свежие следы подков, вдалеке изредка мелькали дымки, то ли от кухонь, то ли от кузниц. Матвей Иванович приказал держаться подальше от открытых мест и использовать ложбины для движения. Спустя день вышли к прибрежной роще. За узкой полосой кустарника виднелся вражеский ремонтный лагерь. Там, среди грубо сколоченных навесов, суетились артиллерийские мастера. Одни меняли колеса на лафетах, другие клепали новые цапфы, третьи сушили под навесом связки свежесрубленных осей.
— Не мастерская, а клад, — шепнул Давыдов, пригнувшись рядом со мной. — Если рванем по уму, то им и пушки, и обозы заново собирать.
Я прикинул в уме расстояния, время до смены караула и направление ветра. План сложился быстро. Шумовые петарды на дальних флангах, чтобы отвлечь; потом связка малых зарядов у кузниц, а главное, это бочонок с мелким железным ломом, закопанный под бревном возле лафета. Если подорвем в момент, когда они подтягивают новые колеса, удар придется точно по центру работ.
Платов одобрил план, но добавил своё:
— После первого хлопка мои казаки сразу налетают, глушим охрану, хватаем чертежи и даем ходу. Пусть потом приходят в себя, а мы будем уже далеко.
Все приготовили к ночи. Луна спряталась за облаками, и лагерь стал похож на островок тусклого света среди черноты. Караулы скучали у костров, не ожидая беды. В тишине слышалось только хриплое дыхание лошадей да редкое потрескивание сучьев.
— По моему сигналу, — прошептал я, и сжал в ладони фитиль первой петарды.
Фитиль шипел едва слышно, и через пару секунд с дальнего фланга рванул первый хлопок. Гул разнесся по низине, отозвался эхом от речного берега, и караульные, как я и рассчитывал, вскочили, всматриваясь в темноту в противоположную сторону. В ту же секунду вторая петарда, установленная Давыдовым, взвыла, осветив кусты вспышкой. Французы закричали, бросились туда, где «гремела атака».
— Товсь, — сказал я почти беззвучно.
Поднес фитиль к заряду у навеса, и тихий треск перешел в низкое, плотное «БУ-УУХ!».
Лафеты, сложенные рядами, качнулись, и тут же из-под бревна, под которым мы закопали бочонок с железным ломом, вырвалось пламя. Раздался оглушительный удар, как если бы сам гром свалился в центр лагеря: ГРА-ААХ! — бревно разлетелось щепой, куски металла с визгом врезались в крыши и землю. Крики, лошади, рвущие привязи, тень одного из мастеров, упавшего прямо в горящую кучу осей… И тут на лагерь, как водоворот, налетели казаки. Пики и сабли мелькали в свете костров, крики на русском сливались с французскими в одну сплошную какофонию.
— Ур-ра-а!
— Руби их в хузары, мать в душу!
— Поливай свинцом, ребята!
— Кроши антихристов!
— В куски их, собак!
— Петруха, а ну в штыковую!
Давыдов влетел в лагерь верхом, срубил караульного одним движением, перехватил у него мушкет и выстрелил в воздух для хаоса. Платов, как медведь, пронесся через центральный проход, сбивая с ног всех, кто попадался на пути. Голицын рубил без разбора, кто попадался под руку. Я подхватил тюк с чертежами и связку инструментов, точно зная, что без них французы будут чинить пушки вдвое дольше. Один и унтер-офицеров поджег кузницу, пламя побежало по сухим доскам, и в мгновение ока искры уже сыпались на бочки с дегтем. Через несколько минут все было кончено. Лагерь пылал, как факел, как не загоревшаяся в этом витке эволюции наша Москва. Пленных уводили к лошадям, а над рекой висел густой, горький дым, под которым потрескивали остатки лафетов.
— Ну что, друг мой инженер, — крикнул сквозь шум Давыдов, — Бонапартий хотел в октябре ждать подмоги с Парижа, а октябрь ему теперь придет в сентябре!
Спустя два дня мы стояли у пепелища французских мастерских, когда к нам вышли передовые разъезды русской армии. Вскоре за ними показались обозы, авангардные разъезды, гусарские полки, а еще дальше темнела громада главных сил Российской империи. Шли уланы, драгуны, гренадеры, егеря, пестрея знаменами. Вся русская армия заполонила долины, поля, холмы и овраги, представляя собой настоящее исполинское шествие. Под мерный стук барабанов, под трубы фанфар, под сотни развернувшихся двуглавых орлов, в ритме тяжелых шагов, к Дорогобужу двигалось великое войско Кутузова.
Он прибыл к нам ближе к вечеру. Лицо было азартным, в глазах теплилось то самое чувство, когда охота вот-вот перейдет в настоящую сечу.
— Хватит дергать лису за хвост, батеньки офицеры, — улыбнулся он нам, глядя на дымящиеся руины. — Пора и зубами вцепиться. Эвоно как вы тут поработали. Хвалю, соколики, хвалю. Рад видеть тебя, Иван Ильич. Батюшка Платов, дай-кось я тебя обниму. Сашенька, князь-то Голицын, глядите как похудел, право слово.
Поочередно обнял всех нас, участвовавших в диверсионном набеге. Давыдову по-отечески пожал руку, а меня просто одарил новой золотой табакеркой. Теперь у меня их было две: одна еще от светлейшего Потемкина, и уже сейчас от фельдмаршала. Золотой медальончик от Суворова с портретом Люции я берег на груди.
— Скучали мы там без вас, под Калугой. Догоняли всем войском. Начудили вы тут, право слово, голубчики. Аж мне теперь не стыдненько будет перед Аракчеевым. И государь поди узнает.
Подтянулись силы Ермолова, Беннигсена, Барклая, Дохтурова. Два следующих дня войска все прибывали и прибывали. Милорадович подтянул два своих корпуса. Тысячи палаток, костров, сотни маркитанских обозов, лазаретов, кухонь, артиллерийских расчетов Раевского — вся эта громадная масса шла теперь вперед на француза, тесня его к Березине не по датам событий реальной истории, а уже в сентябре, обгоняя хронологию вперед.
