— Спешит. Видно, недоволен!

— Не по его вышло!

— Не по барину говядина! — шептались офицеры.

Один за другим разъезжались генералы. Все были как-то сдержанно молчаливы. А в избе Михаил Илларионович остался сидеть над картой, подперев обеими руками седую голову. Я почтительно стоял за спиной. Иван Ильич сворачивал чертежи.

— Неужели настоящего боя так и не будет, Иван Ильич, мил мой друг?

В это время Кайсаров спустился с крыльца. Офицеры окружили его плотным кольцом.

— Ну что? Каков план? — спросили сразу несколько человек.

— Решено нагонять антихриста! — ответил тот, с удовольствием затягиваясь табаком. — Барклай убедительно говорил, что наша армия понесла большие потери при Бородине, что мы будем разбиты, что надо отступать. Предложил встать правым крылом к деревне Воробьевой, а левым — к Калужской дороге, где эта деревня, забыл ее название, тоже вроде какая-то птичья… Затем встал Ермолов. Вот он за сражение, господа! Но не завтра, не на недели, а будущим месяцем. Светлейший, услыхав это, даже поморщился: «Вы, Алексей Петрович, говорите так потому, что не на вас лежит ответственность…»

— Не выдержал старик!

— Ермолов Кутузова не любит. Только делает вид, что хорош с ним, — вставили сбоку.

— А затем вступил в разговор Беннигсен. Предлагал оставить один корпус на Можайской дороге, — продолжал рассказывать Кайсаров, — а все остальные войска перевести на левое крыло.

— Еще бы! Ха! — послышалось в гуще. — Беннигсен столько делал пакостей! Вспомните, как он науськивал на Барклая всех этих подленьких вольцогенов!

— Старая хлеб-соль не забывается!

— Постойте, господа, довольно вам! Пусть полковник Кайсаров продолжает!

— А наш фельдмаршал напомнил Беннигсену: «Ты же сам тогда за такие действия был жестоко бит Бонапартием, голубчик!»

— Ловко он его…

— Ларионыч как пчела, в нем и мед и жало все вместе!

— Поделом Беннигсену!

— А что говорил Раевский?

— Раевский был за преследование.

— А Дохтуров?

— Тоже.

— А Уваров, Милорадович?

— Да все, кроме Беннигсена, Багговута и Барклая.

— Одни «Б» в фамилиях.

— Скажешь тоже. А Багратион?

— Так он же с передовой только. Конечно «за»!

Выйдя на улицу, я вдохнул холодный вечерний воздух и услышал эту беседу. Все окружили меня, но я вежливо кивнул на Кайсарова:

— Все правда. Добавить мне нечего.

Когда офицеры стали разъезжаться, я в раздумьях вышел за околицу. Вдалеке, за деревьями, мерцали огни французских костров. Где-то там решался их завтрашний путь, а здесь, в этой маленькой избе, мы только что наметили их преследование. Москва спасена и отбита. Император не занял ее, и она не сгорит в этом моем витке эволюции. А почему, товарищ Довлатов? А потому, братец мой, как сказал бы Иван Ильич, что ты в теле адъютанта стал применять военную технологию двадцатого века — чего, собственно, ты и хотел. Поздравляю, мастер-станочник, едрит тебя в душу! Хоть какой-то, но вклад! А как поведет себя эволюция дальше — хрен его знает, да?

Вернувшись из Филей, я не стал терять ни часа. Лагерь гудел, как улей перед грозой. Артиллеристы тянули лафеты, чистили стволы, смазывали оси. На дальнем краю поля, у кромки рощи, плотники под присмотром моего помощника строгали ящики для гремучих петард. Слухи о том, что французы оставили замысел на Москву, но не собираются сдаваться, расползались быстрее гонцов. Кто-то говорил, что Наполеон намерен закрепиться в Смоленске, что он спешит к границе.

— Вашбродие, — обратился ко мне старший фейерверкер, — порох по мерке развешан, фитили подрезаны. Как и говорили: три секунды на ближний выстрел, а пять будет на дальний.

— Хорошо. И смотри, чтобы ни одна бочка не стояла без накрытия. Влага, это наш первый враг.

К вечеру прискакал Давыдов. Весь в пыли, с сияющими глазами, прямо с дороги спрыгнул с коня.

— Довлатов! Гришенька, вот ты где, любезный. Завтра они встанут лагерем у Перемышля. Мосты вроде бы целы, но патрули редкие. Если ударить на рассвете, можно отрезать часть обозов и прижать их к реке. Скажи старику, что я готов. И чтобы Милорадович был на правом фланге.

Подмигнул, рассмеялся и, не дожидаясь чая, снова вскочил в седло.

…Рассвет накатывал медленно. Сначала на востоке чуть посветлело, потом багрово проступили облака, и, наконец, над рекой заполыхала полоска огня. Я стоял на пригорке, прижав к глазам бинокль, и видел, как внизу, у переправы, французские обозы выстраиваются в длинную, нервную колонну.

— Первая батарея, наводку держать! Второй не высовываться до моего знака! — крикнул я. Команды, переданные через унтеров, разлетелись по позициям. Сырой утренний туман держался низко над рекой, скрывая нас от глаз противника. Лишь изредка порыв ветра открывал силуэты орудий. Французы, похоже, списали их на сторожевые пушки и не придали значения.

— Огонь!

Грохот первого залпа ударил им в лоб, как молот по наковальне. Через переправу прокатился вой сирен с огненными ядрами, и вскоре в середине французской колонны поднялся столб дыма. Лошади рванулись в стороны, повозки заклинило, люди закричали.

— Второй залп гремучими смесями!

В небе зазвенело, в обозе раздались два глухих взрыва. Пламя лизнуло брезентовые тенты, а огонь побежал по доскам, поднимая в небо копоть. Милорадович со своим флангом пошел вперед, и я видел, как его кавалерия врезалась в дезорганизованные ряды французов. Давыдов, словно вихрь, ворвался с другой стороны, рубя саблей все, что шевелится. Французы пытались отвечать артиллерией, но их пушки были на дальнем берегу, ядра падали в воду, не долетая до наших рядов. По моему знаку третья батарея накрыла переправу сплошным огнем, не давая им перегруппироваться.

Через полчаса все было кончено. На берегу лежали разбитые повозки, валялись брошенные мундиры, лошади, обезумевшие от дыма, скакали без всадников. Внизу, у самой воды, несколько десятков пленных жались друг к другу, опустив головы. Иван Ильич спустился с пригорка. Мимо него тянулись наши солдаты с мешками муки, бочками вина и связками французских ружей. Давыдов подъехал, весь в пороховой копоти, с тем самым победным блеском в глазах:

— Ну что, Гриша, похоже, они запомнят утро у Перемышля надолго.

— Запомнят… — ответил я, не отрывая взгляда от переправы, где мутная вода уже уносила обломки плотов и ящиков с их скарбом. — Гляньте, Денис Васильевич, как тонет все, что успели награбить.

С берега донеслось жалобное ржание. Наш ямщик с трудом успокоил трофейного жеребца, чья сбруя звенела французскими бляхами. Давыдов спрыгнул с седла, отдал поводья своему улану и подошел ближе, притопывая сапогами по мокрому песку.

— Я слышал, ты новые заряды велел в дело пустить, — он кивнул в сторону еще дымящейся батареи. — Эка штука! Не пушка, а чертова кузница!

— Кузница-то кузницей, — отозвался я, — только вот каждый залп нам обходится в три дня работы мастерских. А впереди еще половина дороги до Москвы…

Тут я осекся, мысленно проводя инвентаризацию мозга. Стоп! Какая Москва? Она-то осталась нетронутой. Наполеон отступает, причем раньше календарного срока, прописанного в истории.

Впрочем, ладно. Не Давыдову же объяснять, что вся французская кампания пошла измененным витком эволюции, благодаря вот этим самым моим новым пушкам, которые наголову разбили и Нея с Мюратом и Даву с Понятовским. Короче, с объяснениями пока подожду. Воздержусь от того, чтобы сказать: «А вы знаете, Денис Васильевич, ведь я как бы совсем и не Довлатов. Я человек двадцатого века, и знаю из учебников своей реальной истории, что Наполеон должен сейчас быть как раз в Москве. Не верите, что она должна была запылать? А вот вам стихотворение Лермонтова о Бородине…»

И начал бы цитировать великого поэта: «Скажи-ка дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром…»

В общем, самый настоящий бред. Сейчас все внимание надо акцентировать на нынешних событиях. А они-то как раз и развивались в том ключе, где не было пожара столицы.