Волконский взял с собой штаб-офицера Резвого и послал к аванпостам. Пожимая мне руку, Резвой шепнул напоследок:

— Вот так, Гриша, делается у нас политика. Как только таракан поджал хвост, сразу шлет дипломатов.

И ускакал. Лористон, видимо, ожидал поблизости, потому что быстро приехал к Волконскому, еще и туман не успел лечь на поля. Французский генерал объявил, что послан императором Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом и поэтому не может ни изложить цели своего посещения, ни передать Волконскому письмо Наполеона.

В это время к Лористону подъехал Мюрат, а к Волконскому Милорадович с Беннигсеном.

Милорадович и Мюрат виделись почти ежедневно издалека, и их встреча не представляла ничего особенного. Мюрат приветствовал Милорадовича как старого приятеля.

— Ну, долго ли еще будет продолжаться эта ненужная война? — широко улыбаясь, спросил он Милорадовича.

— Не мы начали войну, — ответил с достоинством генерал.

— Как король неаполитанский, я нахожу, что ваш климат суров для нас!

— Простите, ваше величество, но мы не приглашали вас к себе, — парировал Милорадович.

Это была их ежедневная, обычная словесная дуэль.

Беннигсену хотелось бы тоже вступить, в разговор, но князь Волконский строго заметил:

— Господа, неудобно! Поедемте в главную квартиру!

В лагере и без того не было скучно. Все радовались, что «Аполиён» шлет к фельдмаршалу посла, значит, «поджал лисий хвост, антихрист».

— Наша берет!

— Подавился Москвой, бродяга!

— Опалила крылья матушка-расея французским орлам!

— Эвоно как заскулил, пес парижский. Пущай теперича снег наш испробует. И морозец рязанский вопридачу.

— Глянь-кось, Матвеич, как ентот диспутат вьется-то у Кутуза под сапогами. Вскорости землю будет лизать…

Унтер-офицеры, ординарцы и вестовые курили трубки, добавляя в своей среде:

— Пардону будет просить корсиканец.

— Скоро погоним лягушатников домой, а то уж больно засиделись в гостях!

— Дадим им такой аллюр под зад, что вся Европа вздрогнет.

— Доложу вам, господа, этот Лористон послан не абы как, а мира просить…

Михаил Илларионович не торопился. Уже стемнело, а он все не слал за Лористоном коляски.

— Прохор, а ты мой парадный мундир взял? — вызвал он денщика.

— Узял, вашсятество. Толечка таз с водою бы подогреть! —хмуро чесал голову тот. — И энти, как их-то звать… еполеты забыл.

— Эх ты, макытра! Ну попроси у кого-нибудь эполеты. Вон у Ивана Ильича. У него, верно, найдутся.

Иван Ильич отдал свою новенькую пару эполет, и фельдмаршал впервые за всю кампанию надел парадную форму.

Наступил вечер. Тарутинский лагерь сиял огнями бесчисленных костров. Если судить по ним и по моим дневникам, то русская армия была тысяч в сто. В лагере стояло веселье, слышался смех, песни, музыка.

— Что он тянет? Это какая-то новая кутузовская уловка! — возмущался нетерпеливый Вильсон.

Наконец в девять часов фельдмаршал отправил князя Волконского за гостем.

— Господа, если с Лористоном приедут французские офицеры, то, право слово, прошу вас ни о чем с ними не говорить, как только о погоде! — предупредил всех штабных. — Гриша, соколик, будешь записывать нашу беседу, стало быть. У тебя рука, что у Багратиона сабля надежная.

Помрачнел.

— Худо с князем совсем. Гангрена одолела проклятая. Надобно навестить Петра Иваныча всенепременно.

Багратион, как мне было известно, лежал в лихорадке после одного из походов, а нога загнивала. Его бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов не отходил от командира ни на шаг. Мы с Платовым и Иваном Ильичем условились тоже навестить Багратиона после свидания двух сторон.

Между тем Михаил Илларионович сидел в избе у стола, на котором горели в подсвечниках две свечи. Коновницын, Ермолов, оба принца и Вильсон стояли у порога, возле печки. Я приготовил перо и бумагу. Беннигсен демонстративно отсутствовал.

Михаил Илларионович был весел, вспоминал французских послов в Петербурге, когда Коленкура заменил этот самый Лористон. И вот в половине одиннадцатого вечера он приехал один, без сопровождающих. Михаил Илларионович не знал его, только слышал восторженные отзывы жены Катеньки об исключительном такте Лористона и его умении очаровывать собеседника.

Перед нами стоял высокий, стройный генерал с прямым, немножко длинным носом, лицо которого было на удивление приятным. Даже я, оторвавшись от мыслей о Люции, приметил густые каштановые бакенбарды. В мягких манерах, ловких движениях посла сквозила кошачья повадка. Сразу после первых приветствий Михаил Илларионович предложил дипломату садиться. Тот сел на скамейку, недоуменно оглянувшись на столпившихся у печки генералов, среди зеленых мундиров которых резко выделялся красный, не русский мундир англичанина Вильсона.

— Господа, прошу оставить нас одних! — сказал Кутузов, обращаясь к генералам.

Все поспешили выйти из комнаты. Последним с презрительной миной неохотно выходил Вильсон. Он шел, оглядываясь на фельдмаршала, словно ждал, что Кутузов его остановит.

— Спокойной ночи, генерал Вильсон! — сказал вслед ему Михаил Илларионович.

— А вы, Григорий Николаевич, ведите запись, — кивнул мне и остался с Лористоном с глазу на глаз. Был еще переводчик, но я не брал его в счет. Тот просто переводил фразы, тушуясь перед двумя столь важными личностями.

Старый и молодой дипломаты сидели, разделенные лишь неширокой сосновой столешницей. Я водил пером по бумаге, примостившись в углу на скамье.

— Я вас слушаю, генерал, — сказал Кутузов, глядя на Лористона.

— Ваше сиятельство, мой государь хотел бы предложить разменять пленных, — сделал первый невинный выпад молодой дипломат.

«Ха! — заметил я про себя. — Они не имеют точных данных о нашей армии…»

— Мы так мало потеряли пленными, что, право же, генерал, игра не стоит свеч! Зачем говорить о таких пустяках! — легко парировал первый удар противника Кутузов.

— Да, да, конечно. Это маловажный вопрос, — согласился Лористон. — Есть поважнее…

— Какой же, ваше высокоблагородие?

— Его величество жалуется на варварский образ войны. Ваши крестьяне нападают на наших одиночных солдат. Сами поджигают свои дома и хлеба. Император полагает, что следовало бы унять крестьян.

Мой хозяин невольно улыбнулся:

— Если бы я и хотел изменить образ мыслей народа, то не смог бы достичь в этом успеха, господин посол! Русский народ считает эту войну вроде татарского нашествия.

— Я думаю, что между Великой армией и ордами Тамерлана все-таки существует разница! — не выдержав дипломатической бесстрастности, покраснел, задетый за живое, Лористон.

— Может статься, но не в глазах народа, который видит, как горят его земли. Вы и так прошли по ним сапогами, сея разруху.

В реальной хронологии исторических фактов тут бы Лористон и сказал:

«Нас обвиняют в поджоге Москвы, но вы же знаете, ваша светлость: жечь города не в характере французов! Москву подожгли сами жители».

А фельдмаршал бы ответил:

«Жители виноваты в очень немногих пожарах. Эти пожары легко было потушить. Вы же разрушили Москву планомерно, разбили пушками дома, разворовали арсеналы с продуктовыми магазинами…»

Но в моем альтернативном витке такие слова не прозвучали. Москва-то была цела в этом мире адъютанта Довлатова, и Наполеон в нее не вошел. Поэтому свидание продолжалось в измененной форме относительно фактам истории, что я знал из учебников.

Выпад Лористона обернулся против него самого. Теперь ему приходилось защищаться.

— Ваша светлость лучше меня знает, что всякая война жестока. Но неужели эта необычайная, неслыханная война должна продолжаться вечно? Император, мой повелитель, имеет искреннее желание покончить раздор между двумя великими и великодушными народами, — с пафосом сказал Лористон.

Тут мне пришлось тайком усмехнуться. Дело дошло до дипломатического красноречия, поскольку в словах француза все было ложью, за исключением одного. И я скрыл улыбку. Ха второй раз! Все-таки Наполеону действительно нужен был мир!