— Кутузов главный, — коротко бросил Багратион, кивая на сидящего за столом в шатре Михаила Илларионовича. — Порядок здесь держать будет он.

Кутузов кивнул, улыбаясь с легкой насмешкой:

— Старость есть дело привычное, мил-мой Петр Иванович, а опыт незаменимый. Главно нам, чтобы все пушки тянули в одну сторону.

Штабной шатер наполнился легкими улыбками офицеров, но напряжение не спало. Фельдмаршал собрал всех старших полководцев для предбоевого совета. Прибыл Дохтуров, Раевский, Барклай, вот-вот ожидали Давыдова с рейда. Платов разносил француза в тылу. Беннигсен, Ермолов и Воронцов отсутствовали, были в войсках. На столе лежала карта с обозначениями батарей, редутов и передвижений французских войск. Я с Голицыным стоял в числе других адъютантов, прибывших со своими хозяевами.

— Донесения Платова подтверждаются, господа военачальники. Главный удар придется по центру, — доложил полковник Резвой.

— Давыдов, мил-братец, твои казаки готовы сдержать попытки обхода с фланга? — для уточнения спросил мой хозяин.

— Готовы и ждут приказа, ваша светлость, — ответил Давыдов с твердостью.

— Поручик Довлатов, м-мм… прожекторы ваши будут первым козырем. Удержать их в тайне необходимо любой ценой.

— Так точно.

— Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.

— Сможем, ваша светлость.

— Вот и ладушки, соколик мой.

Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.

— Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, — поклонился он Барклаю. — Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.

Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.

Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.

— Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.

— Цыц, малый, — осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.

Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:

— Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?

— Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.

— Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…

— Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…

И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.

Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.

Перед рассветом, на другом фланге, где стояли еще два моих «светоча», именно в этот миг прожекторы и там засияли, озарив поле ярким, резким светом, который ослепил французские ряды. Враг растерялся, сбился с ритма, а это всего лишь была первая капля моего замысла. Главная же сила лежала в новых орудиях, над которыми я работал последними ночами. Усиленные стволы с усовершенствованной системой подачи пороха позволяли стрелять быстрее и точнее. Новые затворы, укрепленные легированным металлом, сокращали время перезарядки и уменьшали вероятность заклинивания. Вот, где пригодились навыки мастера-станочника моего двадцатого века, которые я выуживал из памяти. Эти орудия не просто стреляли, а гнали огненный смерч, способный разрывать строй неприятеля и ломать его дух. Пока свет прожекторов отвлекал внимание французов, мои орудия уже наносили удары, меняя ход битвы, приближая викторию.

Что касается авангарда французов, то в этой роли выступал маршал Ней, человек с нервами и, как говаривали в Париже, «скоростью ноги, опережающей мысли». Его войска шныряли взад и вперед, нарушая наши редуты. Ней умел быть лихим охотником, но и умел быстро убегать, если дело казалось ему невыгодным.

Мы, в свою очередь, готовились не столько к большой битве, сколько к первой пробе сил, почти как разминка перед марафоном. Я-то знал из истории, что само сражение еще не должно было наступить, так как календарь в этом измерении обгонял сам себя. «Эффект бабочки» продолжал действовать, об этом говорили хотя бы мои провалы в памяти с перезагрузкой мозга. А Ермолов с Дохтуровым на правом фланге готовы были выстрелить из пушек так, что у французов снесло бы не только шляпы, но и настроения.

С первыми лучами солнца зазвучали первые выстрелы. Поле дышало как перед бурей, и Кутузов, выходя к линии обороны, произнес:

— Ну что, господа-соколики… сегодня и проверим, кто на Руси лишний.

Фраза его прозвучала так буднично, что даже Голицын хмыкнул, словно услышал приглашение на охоту, а не в бой.

Маршал Ней, видимо, решил, что утренний воздух лучше всего прогревается пороховым дымом, и подогнал свой авангард вплотную, как будто хотел взять нас нахрапом. Но тут же получил в ответ залп, который не просто осадил его пыл, а будто бы пригласил пушечным дымом: «Добро пожаловать в Россию, дорогие гости!»

Прожекторы, на сей раз включенные ненадолго из-за восходящего солнца, блеснули не так ярко, но передовые цепи Нея, заслоняя глаза, принялись жмуриться и материться на всех доступных им языках. Один упрямец даже попытался на ощупь развернуть свое орудие, однако в итоге пальнул куда-то в рощу, вспугнув ворон, но никак не наших солдат.

Я ждал момента, испытать в деле свежую батарею с новыми затворами. Первая пристрелка прошла тихо, почти академично, с дымом, ударом, откатом лафета, а потом снова готовая к залпу. Французы, кажется, не поняли, что произошло, пока третий снаряд не раскроил им строевую линию, отчего возникла нешуточная паника.

Голицын, я, Иван Ильич, Кайсаров и полковник Резвой, мы все стояли в группе офицеров на склоне, наблюдая за перемещением первых частей.

БА-ААММ! — грянуло вторым раскатом. Десятки снарядов умчались по глиссаде в стан неприятеля.

— Вот это мне по душе, — одобрительно кашлянул от дыма Давыдов, возникший ниоткуда, бросив взгляд на орудия. — Без лишней болтовни, сразу в дело.