— Заряжай по первому! — кричал Иван Ильич, его голос едва пробивался сквозь стоны пушек и рваный вой наших сирен.

ВЖУ-УУХ! БА-ААМ!

Мы выстроили батареи так, что каждый залп с Ермоловских редутов бил не только ядрами, а и первыми моими прототипами минометов. Вместо привычного сухого гула ядра, над позициями французов взрывались шумовые петарды, рвали воздух оглушающим треском и хриплым ревом, словно само небо рушилось вниз. Я видел в бинокль, как ряды неприятеля дрогнули: лошади вставали на дыбы, офицеры махали саблями, пытаясь перекричать ад. Туман, смешанный с дымом, превращался в стену, из-за которой вырывались вспышки огня и ослепляли врага.

— Второй! — заорал Иван Ильич, и пушки снова рванули. Теперь к залпам добавились наши сирены, простые, но дьявольски громкие. Ржавые листы, натянутые на деревянные рамы, и вертушки, что мы раскручивали за минуту до выстрела, присоединенные к раструбам рупоров, давали оглушительный эффект. Их рев был неровен, ломался на визг, словно в воздухе завыли сотни невиданных чудищ. Слева и справа начиналась рубка. В густой мути, наши пехотные колонны сходились с французскими батальонами. Глухой удар штыка о кость, звон клинков, крик, переходящий в хрип, ржание лошадей, стоны раненых. На мгновение я отвлекся от наводчиков и увидел, как на соседнем редуте канонир вцепился в француза, врезавшегося на коне через бруствер: оба исчезли за краем, и лишь матовый блеск багнета мелькнул внизу. Послышался храп лошади.

— Третий залп! — голос Ивана Ильича едва не сорвался.

Грохот разорвал утро в клочья. Там, где мгновение назад шли колонны противника, теперь кипела каша из грязи, дыма и тел. Лошади падали, сбивая солдат, и визжали так, что даже наши сирены казались тише. Куски мяса разлетались, точно работал какой-то гигантский пропеллер. Мне казалось, что земля под ногами дрожит от каждого залпа, будто мы выстреливали не ядрами, а целыми раскатами грома. Порох щипал глаза, губы были солеными от пота, а сердце стучало в такт залпам. Вдруг сквозь рев боя прорвался голос связного:

— Господин инженер! Правый фланг! Французы вклинились!

Я обернулся. Сквозь дым, разрезаемый лучами низкого солнца, уже мелькали синие мундиры, причем, слишком близко. Или мы удержим редуты этими залпами, или вся наша психологическая атака станет прелюдией к штыковому удару…

— Залп по центру! — перекрывая вой сирен, крикнул Иван Ильич, указывая в сторону темно-синих масс, бегущих к батарее Раевского.

Сирены выли в унисон, дребезжа железом и деревом, и этот вой, ломкий, неровный, полз по рядам неприятеля, путая шаг, давя на грудь. Лошади Мюрата, чуткие к любому звуку, шарахались в стороны, сшибая всадников. Французские офицеры махали саблями, кричали, но их слова тонули в реве, от которого звенело в зубах.

— Господин инженер! — вбежал связной, весь в пороховой копоти. — Из штаба Дохтурова! Беннигсен передает, что правый фланг удержан, но просит подмогу к Семеновскому оврагу!

Я едва успел кивнуть, как в руки мне сунули еще два свертка. Один с гербовой печатью Аракчеева. Прочел на бегу приказ явиться с отчетом о «неуставных артиллерийских средствах». И это в самый разгар боя, мать его за душу!

Второй сверток был тоньше, пах женскими духами. Почерк быстрый, нервный:

«Они знают. Будьте осторожны. Передайте чертежи только через Платова. Л.»

Сжав записку, сунул в нагрудный карман, вернулся к орудиям.

— Залп! — скомандовал Иван Ильич, и сорок стволов ответили разом.

Петарды грохнули так, что дым встал стеной. Сквозь него было видно, как французские колонны, еще секунду назад упертые и четкие, теперь стали ломаться. Маршал Ней, пытаясь удержать порядок, бросился вперед, но его люди шарахнулись от нового воя сирен. Даву, мрачный и прямой, махнул рукой в сторону тыла. Мюрат, понурив голову, развернул коня. Все это было видно в бинокль. Они отступали. Медленно, неохотно, но это было отступление. Поле стонало от гари, грохота и человеческих криков, а в этих звуках проступал первый робкий мотив победы. Я встретился взглядом с Иваном Ильичом, тот кивнул. Мы выстояли. Но и я, и он знали, что впереди нас ждет не меньше врагов за столами в Петербурге, чем здесь, под огнем французских батарей.

К полудню канонада стала редеть. Грохот, еще недавно непрерывный, отзывался короткими, глухими толчками. По оврагам и высотам, в дымных провалах, медленно, упрямо тянулись назад синие колонны. Мы спустились с редутов, и шаг казался непривычно тихим. Под ногами хлюпала грязь, в которой блестели осколки железа, обломки колес и… пустые гильзы от моих петард, уже ставшие частью поля. В штабе стоял тяжелый дух сырой бумаги и свечного воска. Кутузов, откинувшись в кресле, слушал донесения один за другим. У стола с картами стояли Дохтуров и Беннигсен, мрачные, словно боялись поверить в отступление врага.

— Дмитрий Сергеевич, богатырь вы наш русский, вы удержали свой фланг, — поздравил Михаил Илларионович, передавая сверток с приказом. — Ермоловские редуты целы, потери не слишком большие. С божьей волей мы одолели.

Беннигсен поднял на меня глаза:

— Если бы не ваша дьявольская музыка, инженер, я бы сейчас отбивался штыками.

Я едва успел кивнуть, как адъютант подал мне еще два письма. Одно с уже знакомой печатью Аракчеева:

« Явитесь немедленно в Петербург для отчета о применении неуставных средств вооружения. Разъяснения требуются до конца месяца.»

Я поднял глаза, и Кутузов уловил выражение моего лица.

— От него? — спросил он вполголоса.

— От него.

Второй конверт от Люции гласил:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать. Л.»

Сразу по два письма в один день, от фаворита и от любимой. Давненько такого не было. Что же делать?

В комнате зашуршали бумаги, кто-то уронил карандаш на карту, оставив на ней черную крошку.

— Господа, — сказал Кутузов, переводя взгляд с одного генерала на другого, — враг еще не побежден. А у нас в тылу дела, не менее опасные, чем Мюрат со своей конницей.

Дохтуров кивнул, Беннигсен скривился, будто уже знал, о ком речь. Барклай пожал плечами. Ермолов с Раевским нахмурили брови. Багратиона, Платова и Давыдова не было, они находились в войсках. Я стоял с письмами в кармане и чувствовал, что победа на поле сегодня, это лишь пролог к битве, которая начнется в кабинетах Петербурга.

К вечеру дым легкой синевой тянулся низко, прижимаясь к земле. Пахло гарью, железом и мокрой глиной. Пехота вяло тянула брусья к поврежденным укреплениям, канониры в молчании протирали стволы орудий. Я сидел на бревне у костра, прислонившись спиной к лафету, и перебирал в руках письмо Аракчеева. Его слова, сухие и бездушные, звенели в голове: «Явитесь немедленно…» — да как же, после Бородина, оставить позиции и ехать в Петербург под кнуты его вопросов? Как же, едрит тебя в пень, я оставлю свои образцы прототипов? Еще и эта вторая записка от Люции:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать.»

— Плохие вести? — Иван Ильич присел рядом, держа в ладонях кружку чая, от которого поднимался слабый пар.

— Вести, которые хуже выстрелов, — ответил я. — На нас смотрят не только французы.

Он тихо хмыкнул, глядя в огонь.

— Платов сейчас недалеко, — сказал он. — Если надо передать чертежи, сделаем это до рассвета. Там, где нет ни Аракчеева, ни его ушей.

Я кивнул.

— Надо, Иван Ильич. Но передадим не все. Пусть кое-что останется у нас.

Вдали, за полем, едва слышно ухнуло орудие: БА-ААМ! — одиночный выстрел, напоминая, что враг еще жив. Тьма сгущалась. Я поднял голову к звездам. Следующая битва будет без пороха и гари, в холодных залах Петербурга, черт побери!