Павел Андреевич Резвой поднял брови. Не зная о перехваченном письме Бертье, все офицеры были страшно поражены странным приказом фельдмаршала: почему он не допускает окончательного разгрома Мюрата? Дохтуров и Милорадович просили не прекращать преследования неаполитанского короля, который отступил уже на семь верст.

— Если не умели вовремя прийти на место и взять Мюрата живьем, господа, то преследование пользы не принесет. Нам не можно удаляться от укрепленной позиции, — ответил генералам Кутузов.

Велел разостлать на поле ковер и сел.

Прискакал Давыдов. Рассказал, что во французском лагере нашли много награбленного добра: перины, подушки, шубы, самовары, вазы. И тут же, рядом с посудой саксонского фарфора и золоченой бронзой, валялись жернова, деревянная посуда и лапти, вероятно, взятые в окрестных деревнях. На переправах застали много французских, польских, итальянских, немецких женщин.

— Весело жили! — расплылся в улыбке Милорадович.

— А вот и рыжий Беннигсен жалует! — увидел кто-то.

К временному биваку командующего подъехал генерал Беннигсен. Сухое лицо выражало плохо скрываемый гнев, так как был уверен, что Кутузов нарочно остановил движение центра и левого фланга, чтобы сорвать окончательный успех дня.

Михаил Илларионович поднялся навстречу:

— Вы одержали победу. Я обязан вам благодарностью, а государь вас наградит!

Тот даже не слез с коня, сказав, что получил контузию в ногу:

— Жаль, очень жаль, что ваша светлость находились слишком далеко от места действия и не могли видеть всей картины!

— Ну, отчего же не видел, мил-сударь? Вон у моего адъютанта, господина Довлатова, есть чудный прибор под названием «бинокль». В эту штуковину с двумя линзами я и видел все, хотя, как вы знаете, у меня всего один глаз.

Беннигсен фыркнул от гнева и, вздыбив коня, поскакал назад, сопровождаемый свитой.

— Никто не хочет считаться с тем, что Бонапартий еще располагает стотыщной армией, — со вздохом проводил его взглядом фельдмаршал. — А ведь он, помилуй бог, только и ждет, когда я сделаю какую-либо оплошность, вроде той, которую допустил наш государь, приказав очистить Праценские высоты. Куда мне посылать войска сквозь эти бурные потоки Березины? А, голубчик, Гришенька? Наполеон ждет удобного случая, чтобы одним ударом решить все в свою пользу.

К вечеру у полуразрушенной избы постоялого двора стояли привезенные трофеи, которые мне пришлось занести их в походную ведомость. Тридцать восемь французских пушек, сорок зарядных ящиков, обозные фуры. Тут же развевался штандарт кирасирского полка Мюрата. Михаил Илларионович слез с коня осмотреть отбитое боем добро. Калибром они были меньше тех, что я успел изготовить еще под Тарутиным. Примененные в Бородино гаубицы моих разработок были мощнее, стреляли с угломерами и били дальше по сравнению с этими.

В этот момент мимо моего хозяина с песнями проходили войска.

— Вот наш подарок России! — крикнул Михаил Илларионович. — Именем Отечества благодарю вас, дети мои!

Веселое «ура» было ответом главнокомандующему. Сегодня ликовал весь русский лагерь.

И все же в радости этой слышался привкус горечи. Пыль, гарь и запах крови, пропитавший воздух, не давали забыться. Ночь опустилась на поле, усеянное обломками повозок, сброшенными в воду пушками, распухшими от холода трупами людей и коней. У костров сидели солдаты, жадно поглощавшие похлебку, которую раздавали повара прямо из закопченных котлов. Кто-то, уставший до крайности, падал на землю, не снимая сапог, и засыпал мгновенно, сжимая в руках ружье. Иван Ильич, сидя на низенькой скамейке у избы, погрузился в карты. Он молчал, но я видел, как он пальцем чертил по Березине, словно выискивал тот единственный поворот, за которым скрывался Бонапартий.

Подошел хозяин, кое-как отвязавшись от настырного Прохора, который продолжал таскать за ним таз с горячей водой.

— Гришенька, — обратился ко мне негромко, чтобы не отвлекать Ивана Ильича, — ежели нам выпадет случай, мы должны не дать корсиканцу уйти. Трофеи — это хорошо, слава тоже, но пока он сам жив, вся наша победа еще под вопросом. Смекаешь, братец, о чем я толкую? Надобно завтреча применить твои шутихи, или как ты их там называешь. Авось этот запечный таракан захочет на них посмотреть вот туточки мы его и увидим, хм… в бинокль.

В это время явился разгоряченный Давыдов, как будто и сам горел пламенем.

— Ваше сиятельство, в тылу ихней колонне царит сущий кавардак! Польские уланы рубят своих же, лишь бы прорваться на переправу. Если ударить легкой кавалерией, то можно пленить тысячи!

Кутузов посмотрел испытующе на лихого казака, качнул головой.

— Всему свое время, милый мой Денис Васильевич. Не нам нынче горячку пороть.

Давыдов не унимался, бросая искры глазами и пуская шутки сквозь зубы. Резвой с Голицыным поддержали его порыв. Штабные, курившие во дворе трубки, разделились на мнения. Одни рвались добить врага, другие, вместе с Михаилом Илларионовичем, говорили о мере и осторожности. И тут подоспели новые вести. Ординарец подал записку с печатью Платова. Оказалось, что казаки, обогнув лес, вышли к переправе и видели, как французы сбрасывали в реку пушки, фуры и даже знамена. По слухам, сам император находился неподалеку, в коляске, под охраной гвардии.

Кутузов сжал в руках письмо, устало прикрыв зрячий глаз.

— Вот и попался, шельмец. Вопрос только в том, чья воля, его или наша, окажется тверже?

Вокруг, в ночи, гудела Березина, будто сама эта река решает судьбу всей Европы.

— Ваша светлость, — осмелился подойти Кайсаров, лицо его светилось мятежной горячностью, — дайте мне полк кирасир и сотню казаков. Клянусь небесами, я возьму эту переправу.

— Ох, Паисий, голубчик, горячая у тебя кровь. А ежели не возьмешь? Тогда не тебе одному погибель, но и тем, кто пошел за тобой. Милорадович с Дохтуровым даже взять не могут, а у них полков поболе, чем у тебя.

В этот миг вновь подоспел вестовой. Письмо! От Платова. На торопливо исписанном листе сообщалось, что французы уже начали жечь мосты позади себя. Дым и пламя поднимались в темное небо, и слышно было, как рушатся бревна, скрепленные наспех железом.

— Сожгут, и конец делу, — сказал Иван Ильич, встряхивая руками. — Тогда император уйдет, и мы упустим свой случай!

— Не уйдет, — глухо ответил Кутузов. — Не для того сам Бог привел его на эту реку, чтоб даром отпустить.

И точно в подтверждение его слов от дальней переправы донесся гул, выстрелы, крики, треск. Казачья ватага Платова наткнулась на французскую колонну, рубясь в темноте, сшибая врагов прямо в воду. Я вскинул бинокль, хотя в ночи мало что можно было разглядеть, и все же в дрожащем свете костров и пожарищ увидел, как среди куч бегущих, теснимых французов мелькала коляска, окруженная плотным строем гвардейцев. Она медленно, словно через вязкую грязь, пробиралась к мосту, и по моему нутру пробежал холодок.

— Неужто сам Бонапартий? — заметив мое потрясение, перехватил бинокль хозяин. — Сдается мне, его коляска уже у самой воды…

Михаил Илларионович словно очнулся от дремоты, прижал стекла к единственному глазу, и какое-то время над кострами слышно было лишь потрескивание сучьев с далеким ревом переправы.

— Он, паршивец! — глухо выдохнул Михаил Илларионович. — Сам, сам проклятый император. Но уже не успеем, черти его раздери. Уходит…

Штабные замерли. Никто не решался произнести ни слова. Даже Давыдов, еще недавно горевший нетерпением, нахмурился, прикусив губу.

Коляска на французской стороне застряла в давке обозов. Гвардейцы отчаянно размахивали саблями, пробивая путь через бегущую толпу. Я ясно видел, как офицеры махали руками, требуя открыть дорогу, как кто-то из солдат упал прямо под колеса. В ту минуту казалось, протяни руку, и можно будет схватить Бонапарта за полы сюртука.