Но Наполеон уже не слышал своих бывших сослуживцев еще со времен Аустерлица. Сейчас император убегал из России в Париж, где его, собственно, никто и не ждал…

Все это и многие другие детали отъезда мне стали известны позднее, когда в руки Кутузова попали бюллетени Коленкура. Там он и описал бегство своего императора, которое позднее стало известно всему миру.

А мы в это время вечером того же дня расположились в заброшенной деревне. Половина изб стояли без крыш, в других были сожженные балки, запах дыма и гари распространялся по всему воздуху. В одной уцелевшей избе устроили штаб. Офицеры сидели на лавках и бочках, пар от мокрых шинелей поднимался к закопченному потолку. На столе вместо карты лежала грубо сколоченная дверь, на ней донесения. В углу потрескивала печка, у которой возился Прохор, и под монотонный треск поленьев во дворе спорили усталые голоса караульных.

— Слава Богу, отвадили супостата. Пусть теперича через Неман тикает!

— Как же, гляди-кось, тиканет тебе. У него же еще армия туточки.

— Бросит армию и хвост подожмет.

— А обозы с добром?

— Так они в Березине уж давно потонули.

В самой избе говорили примерно таким же манером. Я сидел в углу на скамье, а в горницу набилось командиров, что в Филях после Бородина.

— Сунутся им назад, господа? — хмыкнул Ермолов, не выпуская трубки. — Да им уже и сунуться-то нечем. Что осталось от их императорской армии? Сотня тыщ вошла, а остатки добивают псы и морозы.

— Ну, морозов наших, положим, они еще не видали, вот как грянут в конце ноября, тогда…

— Тогда их и след простынет. Не успеют наши морозы дать им по зубам, — вставил Раевский.

— А все ж, — вслух подумал юный Голицын, — в Европе еще не знают, что случилось. Там Наполеона до сих пор считают непобедимым.

— Вот именно! — стукнул кулаком по столу Беннигсен. — Не обольщайтесь. Пока он жив, пока держит трон, у него снова будут солдаты. Вон, во Франции кадетов хоть лопатой греби.

— Да, Березина похоронила армию, но не похоронила самого Бонапартия, — усмехнулся Милорадович, бывший всегда веселым, но отчего-то грустным в эту минуту. — И теперь вопрос, господа полководцы, что будет дальше?

Михаил Илларионович, сидевший в углу и до поры молчавший, медленно оторвал глаз от карты.

— Радоваться победе можно, да только помнить надобно, что война-то не кончилась. Она лишь обернулась другой стороной. У нас теперь иной враг, не столько француз, как сама Европа. Дипломаты и цари там не хуже пушек умеют бить, милостивые государи. Вот так-то…

Раевский, в задумчивости глядя в огонь печи, медленно произнес:

— Заради истины, значит, начнется война не по полям да сражениям, а за столами переговоров. Там и оружие другое.

— Так точно, ваше превосходительство, — поддержал Голицын. — Интриги, обещания да клятвопреступства.

— Оно-то так, — кивнул Ермолов, выбивая пепел из трубки. — Но я что думаю… Вот ежели Наполеон выскользнет, то в Вене, в Берлине и даже в Лондоне его опять станут уважать. Пока он на троне, его имя громче пушек нашего поручика Довлатова, — подмигнул мне.

Милорадович вздохнул, улыбаясь уголком губ:

— А если грохнется? Тогда каждая мелкая державка к нему спиной обернется. Ведь уважение к сильным мира сего, это обычай политический, господа.

— Не забывайте, — вмешался Дохтуров, — что на западе его еще ждут. Пруссаки, австрияки, поляки… Они ж не видели, что мы здесь пережили. Им все еще грезится Аустерлиц.

Беннигсен нахмурился, глядя на Михаила Илларионовича:

— Вот вы и правы, граф, что война ныне политикой стала. Наши штыки сделали свое, теперь настала пора интриг. Уж кто кого обманет, тот и выйдет победителем.

Кутузов поднял руку, прерывая спор.

— Господа-голубчики… Победа у нас великая вещь, а опаснейшее в ней, так это опьянение. Русская армия ныне крепка духом, но и устала несказанно. Мы не должны требовать от солдата большего, чем он может вынести. А посему, даст Бог, весной снова пойдем вперед, а ныне время нам собирать силы.

В избе наступила тишина. Поленья потрескивали в печи, ветер стонал за стеной, задувая в щели. Прохор, прислушавшись к словам, пробормотал вполголоса, думая, что никто не услышит:

— Тока по мне, господа охфицеры, все одно, коли уж сам черт в Парижу убег, так нам и портки теперича не сушить.

Несколько офицеров засмеялись, напряжение спало. В эту минуту дверь в избу распахнулась, и внутрь ввалился запыхавшийся с дороги курьер.

— Из Вильно, ваше сиятельство, — пробормотал он, протягивая пакет Кутузову. — Срочное донесение.

Все головы повернулись к Михаилу Илларионовичу. Старый полководец неторопливо развязал тесемку, развернул листы и, поводя глазом по строчкам, нахмурился.

— Что там, господин граф? — с нетерпением спросил Милорадович.

Кутузов медленно положил бумаги на стол.

— В Вильно смута. Говорят, там ждали императора, а его нет. Лишь слухи разносятся, будто он тайком покинул армию.

— Бежал⁈ — ахнул Голицын. — Так значит, те толки у костра были правдой!

— Слухам верить, тут дело опасное, братец, — сдержанно заметил Ермолов, но и сам не сумел скрыть довольной усмешки.

— Впрочем, — продолжил Кутузов, — разойдется весть, и сразу вся Европа вздрогнет. Слухи быстрее пушечных ядер. Если узнают, что Наполеон бросил войска, многие ли пойдут за ним?

Раевский, подперев голову рукой, сказал задумчиво:

— А вот французы еще будут сопротивляться. Нельзя их сбрасывать со счетов. В загоне зверь опасней, нежели на воле.

— Точно, — подтвердил Беннигсен. — Они будут тянуться к границе, как могут, лишь бы добраться до своих. Мы же не должны дать им оправиться.

Я смотрел на собравшихся, слушал беседу, и внутри у меня росло ощущение, что война поворачивала в новый круг. Такого поворота в хронологии моего времени не было. Календарь снова изменил свой ход истории. Мы одержали победу, но победа эта не завершала, а лишь открывала иной путь, теперь уже к политике. И этот путь обещает быть длинным, тернистым, а возможно и для кого-то стоить карьеры.

Кутузов, словно подводя черту, произнес:

— Господа, не обольщайтесь. Русская армия дала урок миру, и отныне нам предстоит экзамен политический. А сдавать его придется не штыками, а умом, терпением, хитростью.

И тут же, будто в подтверждение его слов, в окно с улицы донеслись голоса солдат:

— Ну што, Петруха, до Парижу дойдем аль как?

— До Парижу? Ха! Попервой бы хошь до Смоленска вернулись да кваску хлебнули!

Смех и перебранка разлетелись в холодном воздухе.

Наутро мы выехали дальше по обледенелой дороге, петляющей меж черных елей и замерзших болот. Появились первые признаки осенних заморозков. Скрипела каждая упряжь, дыхание лошадей тут же оседало инеем на сбруе. В обозе прибыло несколько курьеров из Петербурга. Один из них протянул мне небольшую, аккуратно перевязанную сургучом свертку. Я сразу узнал тонкий, четкий почерк Люции. Лишь вечером, когда в заброшенной избе растопили печь и разместились кто на лавках, кто прямо на полу, я остался наедине со своим фонариком и бумагой.

«Mon cher ami…» — так начиналось письмо. Она писала осторожно, боясь, что каждое слово могло быть прочитано посторонними глазами. Сквозь вежливые обороты и обтекаемые фразы проскальзывали нежность, тревога и тайный зов. Были там и иные намеки: « В Вене некоторые ждут вестей, и я прошу вас помнить условный знак, о котором мы условились на балу».

Любовное письмо? Да. Но и шпионская записка одновременно. Снова начинаются политические интриги, от которых я был отгорожен во время боев. Снова предстояло вести двойную игру, плести сети, закидывать ложные схемы, выявлять шпионских лазутчиков.