Но она не могла. Не хотела.

Снова и снова — раз, два, три… Она считала, как заведенная, не позволяя себе думать о том, что, возможно, уже слишком поздно. В ее глазах, залитых слезами, все еще тлела искра — слабая, почти угасшая, но живая. И эта искра заставляла ее продолжать.

— Арэн? — в последнем порыве надежды она подняла глаза на демарийца, и в ее взгляде читалась не просто просьба это была агония души, цепляющейся за последнюю соломинку.

Арэн Дэс медлил. В его взгляде, обычно холодном и непроницаемом, мелькнуло что-то неуловимое — не то тень сострадания, не то отблеск давней боли. Он знал цену потерям. Знал, как хрупок баланс между жизнью и смертью.

— Мне жаль, — произнес он тихо, почти шепотом. Но эти слова, едва слышные, обрушились на всех, как приговор. Как удар молота, разбивающий последние надежды.

Тишина. Она накрыла их, словно тяжелое одеяло, заглушая все звуки, кроме прерывистого дыхания Иви и ее беззвучных всхлипов. Время остановилось. Мир сжался до размеров этого зала, до бледного лица Лики, до ледяной руки, которую Иви все еще сжимала в своих ладонях.

Она покачнулась. Ноги подкосились, но Рейз мгновенно оказался рядом, подхватив ее. Но она вырвалась и снова склонилась над Ликой, вглядываясь в ее лицо, ища малейший признак жизни.

— Нет… нет… — ее голос дрожал, срывался на шепот. — Она не могла… не должна была… мы же вместе… мы как сестры…

Слова растворялись в воздухе, не находя отклика. Вокруг царила мертвая тишина — густая, осязаемая, словно тяжелый бархатный занавес, опустившийся на мир. Лишь редкие, рваные звуки пробивались сквозь эту пелену, обнажая глубину общего отчаяния.

Судорожные всхлипы Иви рвались из груди, как крики раненой птицы. Она не отрывала взгляда от подруги. Ее губы едва шевелились — беззвучные молитвы слетали с них, как призрачные тени. В глазах, полных боли и бессилия, отражалась вся тяжесть момента.

Тяжелое дыхание Рейза наполняло пространство. Он стоял рядом с Иви, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Его грудь вздымалась, будто он пытался вдохнуть не только воздух, но и надежду, и силы. В голове билась одна мысль: «Что еще можно сделать?». Но ответа не было — только безмолвная ярость и беспомощность.

Нэрри, уткнувшись в грудь Канмина, рыдала навзрыд. Канмин стоял неподвижно, словно каменная статуя, но в его глазах читалась мука. Его рука медленно, почти механически, гладила Нэрри по волосам, будто это единственное, что он мог сейчас дать.

Айс и Ашар стояли рядом, словно два близнеца скорби. Их фигуры сливались в единый силуэт — молчаливый, неподвижный, но полный невысказанной боли. Они не говорили, не двигались, только взгляды, устремленные на Лику, выражали все, что не могли передать слова.

А Шакал стоял неподвижно. Его тело еще держалось на ногах, но душа уже ушла вслед за Ликой — растворилась в той же безмолвной пустоте, что окутала ее. Он не слышал криков, не видел слез, не замечал движений вокруг. Весь мир сжался до одного-единственного образа: ее лица, застывшего в вечной безмятежности.

В этой тишине, в этом оцепенении он вдруг осознал с леденящей ясностью: мир без нее — не мир. Просто пустота. Без цвета, без звука, без смысла.

Она была его светом. Даже когда они были далеко друг от друга, даже когда между ними стояли стены недопонимания и расстояния, он знал: она жива. Это знание согревало его, давало силы вставать по утрам, дышать, двигаться вперед. Она была той точкой на горизонте, к которой он всегда мог направить свой взгляд, тем маяком, что не позволял ему потеряться в бушующем море жизни.

Теперь маяк погас.

Мысли путались, разбивались о стену непоправимости. «Нет, нет, нет…» — билось в голове, как заклинивший механизм. Сознание отказывалось принять реальность, будто если он просто не поверит, то все вернется. Если он не сделает этот последний шаг в признание утраты — она останется здесь, рядом с ним.

Он попытался вдохнуть — и не смог. Воздух словно сгустился, превратился в вязкую массу, не пропускающую жизнь в легкие. В груди что-то хрустнуло, разорвалось, оставив после себя лишь холодную пустоту.

«Она была жива…»

Это знание, когда-то такое теплое и надежное, теперь жгло изнутри. Оно превратилось в раскаленный клинок, пронзающий сердце. Была. Прошлое время. Не «есть», не «будет», а «была».

Шакал медленно опустил взгляд на ее лицо. Такое спокойное. Такое… окончательное. Он хотел закричать, ударить кулаком в стену, разорвать эту тишину, заставить мир снова зазвучать. Но не мог. Тело не слушалось. Душа не находила выхода.

Все, что осталось — это память. О ее улыбке, о смехе, о голосе, о прикосновениях. О том, как она смотрела на него — иногда с нежностью, иногда с раздражением, но всегда с тем неуловимым светом, который делал ее живой.

И в этой пустоте, в этом безмолвном отчаянии он понял: ему придется учиться жить в мире, где ее больше нет. Но как? Как дышать, когда воздух потерял вкус? Как смотреть вперед, когда впереди лишь тьма?

Он закрыл глаза, пытаясь удержать образ ее лица. И в этом последнем, отчаянном усилии памяти он прошептал:

— Ты была моим светом…

А где-то вдали, за пределами этого кошмара, солнце продолжало светить — равнодушное, неумолимое. Оно не ведало о боли, разрывающей сердца тех, кто остался. О страхе, сковавшем их души. О беспомощности, которая, как ядовитый туман, окутывала каждого.

— Я могу вернуть ее СВЕТ, — раздался слабый девичий голос откуда-то из тени.

Все разом обернулись на звук голоса.

Но вокруг — ни души. Только дрожащие отблески светильников на каменных стенах, только тени, сплетающиеся в причудливые, почти живые силуэты.

— Я могу вернуть ее СВЕТ, — повторил женский голос. — Время истекает.

— Кто ты? — резкий голос Рейза прорвал тишину. Он шагнул вперед, заслоняя собой Иви и безжизненное тело Лики. Его поза была напряженной, готовой к защите или нападению, он не знал, чего ждать и от кого. Он был готов к любому повороту. В глазах читалась неприкрытая настороженность: кто с ними говорил? Что ей нужно? Кто эта незнакомка? Чего ждать от этого призрачного голоса, звучащего словно из ниоткуда?

— Я та, что способна вернуть девушку, — ответ пришел тихо, почти шепотом, но с такой внутренней силой, что все невольно замерли.

Иви, все еще сжимая холодную руку Лики, оглядывалась. Пальцы дрожали, но она не отпускала ее словно это прикосновение было последней нитью, связывающей подругу с миром живых.

«Она… она правда может ее вернуть?» — мысль вспыхнула в сознании, как искра в кромешной тьме. В душе, уже погруженной в бездну отчаяния, робко шевельнулась искра: «А вдруг?..»

— Выйди из тени, — голос демарийца прозвучал как удар хлыста.

— Я не могу. Я заперта. Идите на мой голос.

Трое двинулись вперед — Рейз, Айс и охотник. Их шаги тонули в гулкой тишине, будто зал боялся нарушить хрупкое равновесие. Голос манил, становясь все ближе ведя их к дальней стене, где в углублении между массивными каменными плитами притаилась небольшая кованая клетка. Ее прутья, покрытые замысловатой вязью рун, тускло мерцали в отблесках скудного света.

— Там, — шепнул Айс, первым заметивший силуэт внутри.

В полумраке клетки сидела фигура, закутанная в темный плащ. Лишь тонкие руки, скованные наручами из белого металла, были видны сквозь прорехи ткани. Металл отливал холодным блеском — не просто украшением, а явным знаком, что эти браслеты созданы для одной цели.

В глазах демарийца вспыхнуло узнавание — холодное, резкое, как лезвие.

— Наручи Первого Круга… — прошептал он. — Блокируют любую магию.

Айс молча присел у замка, проведя пальцами по замысловатым узорам. Металл отозвался глухим звоном, будто протестуя против прикосновения.

— Обычным ключом не открыть, — констатировал он.

Демариец присел у массивного засова, пальцы его скользнули по холодным, чуть шершавым символам, выбитым на металлической поверхности замка. Движения были точными, почти ритуальными словно он воспроизводил давно забытый обряд.