Воспоминания хлынули сплошным потоком, заполняя мое сознание, заставляя пережить каждую секунду его восхождения. Это был путь, вымощенный не столько победами, сколько утратами, каждая из которых отсекала от него кусок человечности, оставляя лишь звенящую сталь.

Он начинал сыном кузнеца в забытой богами провинции, где меч считался лишь инструментом выживания, а не искусства. Но у него был дар, проклятый гений, рождающийся раз в эпоху, заставлявший любой кусок металла в его руках петь песню смерти. Он покинул дом, движимый жаждой совершенства, и странствовал от мастера к мастеру, впитывая их знания, ломая устоявшиеся традиции и перековывая их в нечто новое.

В его памяти, ставшей моей, всплывали лица. Старый учитель Хамон с его «Стилем Падающего Листа», мягким и обманчивым, как осенний ветер. Тетрин перенял эту мягкость, довел ее до абсурдного совершенства, чтобы однажды найти своего учителя мертвым, зарубленным бандитами местного лорда. Он опоздал всего на полчаса. В тот день он вырезал убийц с пугающей эффективностью, но именно тогда в его душе зародилась первая трещина: мягкость не спасла того, кто был ему дорог. Он отбросил ее, решив, что защита требует жестокости.

Затем были Горы Полумесяца и монастырь суровых молчаливых воинов с их «Ударом Пустоты». Концентрация воли в одной точке, пробивающая любую броню. Тетрин освоил технику, на которую у других уходили десятилетия, всего за месяц. Монахи изгнали его, устрашившись той холодной ярости, которую он вкладывал в каждый удар, но знание уже стало частью его арсенала.

А потом появилась Элиза.

Она ворвалась в его жизнь яркой вспышкой, мечницей, равной ему по силе и превосходящей по духу. Они стали единым целым, сражались спина к спине, делили хлеб и ночлег. Элиза стала его якорем, удерживающим Тетрина на грани человечности, напоминая, что меч может быть инструментом защиты, а не только палачом. Я чувствовал его любовь. Всепоглощающую, горячую, придающую смысл каждому вдоху. И с такой же ясностью я ощутил момент, когда эта нить оборвалась с тошнотворным звуком лопнувшей струны.

Предательство имеет горький привкус. Его названый брат Гарет, снедаемый завистью и жаждой славы, продал их врагам. Засада в ущелье Черных Скал стала их последним боем. Сотня лучших наемников против двоих. Элиза погибла первой, приняв на себя арбалетный болт, предназначавшийся ему. Тетрин видел, как жизнь покидает её глаза, и в этот миг умер сам. Тот человек, который умел смеяться и любить, остался лежать в грязи рядом с любимой, а поднялся кто-то другой.

Он уничтожил ту сотню в одиночку. Это была не битва, а настоящая резня, где он смешал все известные ему стили в хаотичный, но безупречный танец смерти. Тетрин двигался быстрее ветра, бил жестче камня, превратившись в стихию возмездия. Гарета он оставил напоследок, подарив предателю долгую и мучительную смерть, но даже крики врага не заглушили боль в его сердце.

С того дня он остался один. Я шел по его воспоминаниям, ощущая, как его душа превращается в клинок, закаленный в ледяной воде одиночества. Он отказался от привязанностей, от учеников, от друзей, став вечным странником. Его целью стало абсолютное совершенство, состояние, в котором смерть больше никогда не посмеет приблизиться к тому, что ему дорого, хотя защищать ему было уже некого.

Он шел по континенту, бросая вызовы мастерам школ, генералам армий и чудовищам из глубин. Победа следовала за победой. Десятки, сотни, тысячи поверженных врагов. Слухи о Безымянном Мечнике, перед которым пасуют величайшие воины, расползались по миру быстрее чумы. Он забирал техники побежденных, переплавлял их в своем внутреннем горниле, отсекал все лишнее, оставляя лишь чистую эффективность. Стиль «Стального Вихря» северных варваров, «Призрачный Шаг» восточных ассасинов — все это становилось частью его естества.

И мир начал меняться.

Люди перестали молиться Аэлону, богу меча, перед поединками. В додзё и казармах, в тавернах и дворцах шепотом, а затем и в полный голос говорили о Тетрине. Зачем молить далекого бога о покровительстве, если по земле ходит живое воплощение абсолютного мастерства? Вера — это мощнейшая сила, и она потекла прочь от небес, концентрируясь вокруг смертного, который даже не просил о ней. Весь континент уверовал, что истинный бог меча ходит по земле, сбивая ноги в кровь, а тот, кто сидит на небесах — лишь узурпатор титула.

И вот финал. Плато Безмолвия.

Аэлон спустился с небес сам. Он не мог игнорировать тот факт, что его алтари опустели, а молитвы смолкли. Бог был воплощением надменного величия: сияющие золотые доспехи, клинок, сотканный из звездного света, и свита из ангелов войны. Он жаждал наказать выскочку, вернуть себе паству, раздавить смертного, посмевшего затмить солнце.

— Склонись, смертный, — голос бога гремел, как раскаты грома. — Стань моим чемпионом, и, возможно, я дарую тебе покой.

Тетрин посмотрел на него снизу вверх. В его глазах не было страха, лишь бесконечная, ледяная усталость и презрение к существу, получившему силу по праву рождения, а не через страдания.

— У меня нет покоя, — его голос был тихим, но он перекрыл божественный гром. — И мне не нужен хозяин. Если ты Бог Меча, то почему мир верит в меня?

Этот бой длился три дня и три ночи. Я проживал каждый удар, каждое столкновение воли. Тело Тетрина разрушалось от контакта с божественной энергией, его кости трещали, мышцы рвались от запредельных нагрузок, но его воля, подпитанная верой миллионов людей, держала плоть единым целым. Уникальный случай, который, возможно, больше бы никогда не повторился, и Тетрин не собирался сдаваться.

Аэлон был сильнее. Быстрее. Могущественнее. Но он был статичен. Он был идеалом, застывшим во времени, и не знающим развития. Тетрин же был эволюцией, воплощенной в металле. С каждым пропущенным ударом, с каждой царапиной он учился, адаптировался, находил малейшие изъяны в божественной стойке.

На исходе третьего дня Бог начал уставать. Не физически, его божественная плоть не знала утомления. Он уставал от осознания того, что перед ним стоит равный. Более того, перед ним стояла сама концепция Меча, которую люди наделили силой. Меч Аэлона начал тускнеть, его удары теряли уверенность, потому что в глубине души сам Бог начал сомневаться в своем праве на титул. А самое страшное для Бога — потерять веру в себя.

Тетрин почувствовал этот момент слабости. Он сделал то, что считалось невозможным — шагнул навстречу удару, позволив божественному клинку пронзить себя. Я чувствовал эту ослепляющую боль, запах горящей плоти, шипение крови, испаряющейся на звездном металле. Но это позволило ему войти в мертвую зону.

Его собственный меч, простой кусок закаленной стали, в который он вложил всю свою жизнь, всю боль утраты Элизы и все одиночество своего пути, описал короткую, лаконичную дугу.

Удар назывался «Конец Пути».

Это была квинтэссенция его существования. Голова бога слетела с плеч легко, словно перезрелый плод. Золотая кровь брызнула на лицо смертного, и в этот миг небеса содрогнулись. Сила убитого бога, лишенная сосуда, хлынула в того, кого мир уже признал своим идолом. Тетрин вознесся, став новым Богом Меча. Свита Аэлона склонила перед ним головы.

Но в момент триумфа я чувствовал лишь одну всепоглощающую эмоцию. Тоску. Бесконечную, ледяную тоску. Он стоял на вершине мироздания, обладая абсолютной силой, но там, наверху, он был космически одинок. Он мог рассекать звезды и менять судьбы миров, но вся его божественная мощь не могла вернуть улыбку той единственной, которую он однажды потерял.

Меня вышвырнуло из книги, как пробку из бутылки.

Я судорожно втянул воздух, вцепившись пальцами в край стола так, что дерево жалобно скрипнуло. Сердце колотилось в ребрах безумной птицей, по лицу градом катился холодный пот. Рука непроизвольно потянулась к плечу, туда, куда в воспоминании вонзился меч бога. Фантомная боль была настолько реальной, что я зашипел сквозь стиснутые зубы.

Давненько со мной подобного не было. Но погружение в историю просто зашкаливало, и я не мог оторваться от происходящего.