Сложив с себя таким образом всякую ответственность, на основании бдительности своего стража, капитан Дальгетти удалился в свою комнату и не без приятности провел время, употребив его то на теоретические выкладки тактического свойства, то на практические упражнения с пирогом и бутылкой, пока не пришло время лечь спать.

На заре разбудил его Лоример и объяснил, что, как только он позавтракает — к чему он принес ему обильные средства, — так и надо уезжать в Инверэри, ибо конь его и проводники ждут у подъезда. Поступив совершенно так, как посоветовал ему гостеприимный буфетчик, капитан плотно поел и отправился к выходу. Проходя через комнаты, он заметил, что прислуга занята в большом зале обвешиванием стен черным сукном; он сейчас же припомнил, что то же самое было сделано в замке Вольгаст в то время, как там было парадно выставлено тело бессмертного Густава Адольфа, и заключил, что, значит, это признак истинной печали и глубочайшего траура.

Сев на коня, Дальгетти увидел, что ему дали в провожатые, а может быть и в соглядатаи, пять или шесть Кэмпбелов в полном вооружении, под начальством одного, который, судя по гербу на щите, по шапке с пером и по важному виду, был, вероятно, дуинивассел, или знатное лицо в клане, а по осанке, должно быть, приходился сэру Дункану близким родственником, то есть не далее как в десятом или двенадцатом колене. Но ни об этом, ни о чем другом не было возможности получить никаких сведений, потому что ни начальник эскорта, ни его подчиненные ни слова не понимали по-английски.

Капитан ехал верхом, а спутники его шли пешком; но таково было их проворство и так велики бесчисленные препятствия, встречавшиеся на пути для всадника, что не только они от него не отставали, но ему даже трудно было поспевать за ними. Он заметил, что они иногда бросают на него проницательные взгляды, как будто опасаясь, чтобы он не убежал; а один раз, когда он замешкался перед переправой через брод ручья, один из слуг уж начал раздувать фитиль своего кремневого ружья, знаками показывая, что отставать опасно. Дальгетти не понравился столь бдительный надзор; но делать было нечего, тем более что в такой незнакомой и дикой стране и бежать-то было бы чистым безумием. Поэтому он терпеливо подвигался вперед через пустынные и дикие места, по заглохшим тропинкам, никому не известным, кроме пастухов да гуртовщиков. И гораздо больше неудобств, нежели наслаждения, испытывал он среди живописнейших горных ландшафтов, которые в настоящее время заставляют многих любителей природы съезжаться со всех концов Англии, любуясь величием шотландских видов и подвергая свои желудки действию своеобразных шотландских яств.

Наконец достигли они южной окраины великолепного озера, на берегу которого был расположен Инверэри. Дуинивассел затрубил в рог; этот звук прокатился мощными отголосками по скалам и лесам и вызвал из противолежащей бухты большую, хорошо оснащенную галеру. Вскоре она пристала к месту, где остановились наши путники, и забрала весь отряд, в том числе и Густава: эта смышленая скотина столько на своем веку путешествовала и по морю и на суше, что вошла в лодку, а потом вылезла оттуда на твердую землю, как и всякий порядочный христианин.

Во время плавания по Лох-Файну капитан Дальгетти мог бы полюбоваться одним из прекраснейших видов в мире: отсюда видно было, как обе реки-соперницы, Арей и Ширей, впадающие в озеро, стремятся из темных, лесистых лощин. Над берегом, который мягким склоном сходит к озеру, высился величавый готический замок, разнообразные очертания которого с зубчатыми стенами, башнями, внешними и внутренними дворами представляли в то время зрелище несравненно более живописное, нежели теперь, когда он является сплошным, массивным и однообразным зданием. Со всех сторон это грозное, царственное жилище было окружено тогда темными лесами, а в стороне, непосредственно из озера, возвышался красиво очерченный громадный пик Дуникоик, перепоясанный туманными облаками и уносивший за пределы их свою остроконечную вершину, увенчанную одинокой сторожевой башней, которая высилась там наподобие орлиного гнезда и придавала местности величие, неразлучное с сознанием возможной опасности. Все эти красивые подробности капитан Дальгетти мог бы подметить и оценить, будь у него к тому малейшая охота. Но, по правде сказать, храбрый капитан, с самого утра ничего не евший, всего более заинтересовался дымом, клубившимся из труб замка, и на этой примете основывал пылкие надежды на обильный провиант, как он обыкновенно называл предметы этого рода.

Лодка причалила к грубой пристани городка Инверэри, в то время не более как селение, состоявшее преимущественно из лачуг и небольшого количества каменных домов; улица тянулась от озера Лох-Файн до площадки перед главными воротами замка, и тут на ту пору происходило нечто такое, от чего перевернулось бы менее мужественное сердце и отбило бы аппетит у человека более утонченного, нежели наш ротмистр Дугалд Дальгетти, уроженец Драмсуокита.

Селение Инверэри, ныне чистенький провинциальный город, в семнадцатом столетии представляло неправильную кучу довольно жалких жилищ. Но на полпути от пристани к воротам замка была базарная площадь, место неопределенной величины и формы, совсем не мощеное, так же как и улицы, и носившее на себе в сильнейшей степени отпечаток тогдашнего жестокого времени. Прямо против ворот замка, черневших своим глубоким порталом, подъемными решетками, выступами и башнями, стояла виселица, и на ней висели пять мертвых тел: судя по одежде, два принадлежали уроженцам равнины, а остальные трое были хайлендеры, обернутые в свои пледы.

У подножия виселицы сидели две или три женщины и оплакивали покойников, вполголоса распевая коронах, то есть погребальное причитание по мертвым.

Но это зрелище было, по-видимому, столь обычным местным явлением, что обыватели не обращали на него никакого внимания; собравшись на краю дороги, они с любопытством глазели на воинственную фигуру, крупного коня и блестящие доспехи капитана Дальгетти и как будто вовсе не замечали скорбной картины на их собственной базарной площади.

Но посланец Монтроза не мог отнестись к этому с таким равнодушием. Услыхав мимоходом, что один из хайлендеров довольно приличного вида произнес несколько слов по-английски, он немедленно придержал Густава и обратился к нему с вопросом:

— У вас тут, должно быть, уголовное судилище было, друг мой? Нельзя ли узнать, за что казнены эти люди?

Говоря это, он взглянул на виселицу, и хайлендер, поняв скорее по этому движению, нежели по его словам, о чем он спрашивает, отвечал:

— Три джентльмена — горцы-разбойники, царство им небесное! — Тут он осенил себя крестным знамением. — А двое англичан не хотели исполнять чего-то, что им приказывал Мак-Калемор. — И, не дожидаясь дальнейших расспросов, он хладнокровно повернулся и ушел.

Дальгетти пожал плечами и поехал дальше, тем более что кузен (в десятом или двенадцатом колене) сэра Дункана Кэмпбела начинал выказывать признаки нетерпения.

У ворот замка представилось им еще одно ужасное доказательство феодального могущества. За частоколом или палисадом, по-видимому недавно возведенным для защиты ворот и вооруженным с обеих сторон пушками малого калибра, помещалась еще одна небольшая загородка, внутри ее стояла плаха, а на ней — топор. То и другое было запачкано свежей кровью, а рассыпанные кругом опилки частью маскировали, а частью изобличали следы недавней казни.

Пока Дальгетти смотрел на это новое пугало, начальник его конвоя дернул его за подол камзола, и, когда капитан обернулся, тот указал ему пальцем на шест, воткнутый в частокол: на верху этого шеста была насажена человеческая голова, очевидно принадлежавшая последнему из казненных. Указывая на это ужасное зрелище, хайлендер усмехнулся с таким зловещим выражением лица, что спутник его усмотрел в этом недоброе для себя предзнаменование.