— Мои бедствия сильнее страха, — сказала Изабелла с твердостью.

— Разве ты не слыхала от людей, что я связался с силами иного мира, такими же безобразными и злыми, как и я сам? Разве тебе не говорили этого? И ты все-таки пришла в мою келью в час полночный?

— Тот, кому я поклоняюсь, охраняет меня от суеверных ужасов, — сказала Изабелла, но грудь ее тяжело дышала и видно было, с каким трудом она поддерживает в себе бодрость.

— Ого, — молвил карлик, — так ты еще и философствуешь? А ты не подумала о том, что для молоденькой и красивой девушки опасно предаваться во власть существа, настолько ненавидящего человечество, что лучшим для него удовольствием служит искажать, унижать, истреблять прекраснейшие создания природы?

Изабелла сильно струсила, но продолжала отвечать все так же твердо и уверенно.

— Каким бы обидам и огорчениям вы ни подвергались в жизни, вы не способны вымещать их на той, которая вам ничего не сделала, да и никому умышленно не наносила оскорбления, — сказала она.

— Однако, красная девица, — продолжал он, и темные глаза его блеснули лукавым огнем, — мщение ведь сладко, а мстительность — все равно что голодный волк, так и жаждет живого мяса и крови… Как ты думаешь, станет он слушать, как овечка будет ему доказывать свою невинность?

— Несчастный человек, — сказала Изабелла, вставая и глядя на него с большим достоинством, — я не боюсь тех ужасов, которыми вы меня стращаете. Я пренебрегаю подобными намеками. Человек ли вы или бес, вы не решитесь оскорбить женщину, молившую вас о помощи в минуту крайней опасности. Вы не отважитесь на это и не захотите!

— Правду ты сказала, девушка, — отвечал отшельник, — и не посмею, и не захочу. Ступай домой. Не бойся того, чем тебе угрожают. Ты искала моего покровительства — и я буду тебе защитой.

— Но, дедушка… Я сегодня дала согласие на брак с человеком, которого ненавижу; иначе моему отцу грозила неминуемая гибель.

— Сегодня, говоришь? А в котором часу?

— Свадьба назначена до полуночи.

— До полуночи… а уж совсем стемнело, — сказал карлик, — но не бойся, времени будет довольно; я тебя избавлю от этого.

— А мой отец как же? — продолжала Изабелла умоляющим голосом.

— Твой отец, — отвечал карлик, — и был и есть злейший враг мой. Но не бойся. Твоя доброта спасет его. А теперь уйди. Если бы ты осталась со мной подольше, я бы, пожалуй, опять уверовал в человеческие добродетели. Но я знаю, что это пустые грезы, от которых меня давно и жестоко отрезвили. Не страшись ничего. В ту минуту, как станешь перед алтарем, я тебя спасу! Прощай, времени терять нечего, я должен действовать.

Он повел ее к двери хижины, отодвинул засовы и выпустил Изабеллу. Она села на лошадь, которая тем временем паслась внутри первой ограды, и при свете восходящей луны погнала ее к тому месту, где ожидал ее Ратклифф.

— Ну что, успешно ли съездили? — был его первый вопрос.

— Тот, к кому вы меня посылали, надавал мне обещаний, но каким образом сможет он выполнить их?

— Слава богу! — молвил Ратклифф. — В этом не сомневайтесь, выполнит!

В эту минуту раздался пронзительный свист, разнесшийся по всему пустырю.

— Чу! — произнес Ратклифф. — Это он зовет меня. Мисс Вэр, поезжайте домой и оставьте садовую калитку отворенной. От двери на заднюю лестницу у меня есть свой особый ключ.

Второй свисток донесся оттуда же, еще более пронзительный и длинный.

— Сейчас, сейчас! — крикнул Ратклифф и, пришпорив своего коня, стрелой помчался по направлению к хижине отшельника.

Мисс Вэр одна воротилась в замок и благодаря ретивости своей лошади и собственному возбужденному состоянию доехала до дому гораздо скорее, чем ожидала. Она в точности исполнила все указания Ратклиффа, хотя и не знала, к чему они клонятся, и, пустив свою лошадь пастись на лугу перед садом, поспешила в свою комнату, куда ей удалось пройти никем не замеченной.

Открыв дверь своей комнаты, она позвонила и приказала подать свечи. Вместе с прислугой, отвечавшей на звонок, пришел и ее отец.

— Я два раза подходил к твоей двери, — сказал он, — в течение тех двух часов, что мы расстались; но так как не слыхал твоего голоса, я боялся, не захворала ли ты.

— Милый папенька, — сказала она, — позвольте вам напомнить данное мне обещание: вы были так добры, что согласились предоставить мне провести в уединении последние часы моей свободы; дайте же мне ими насладиться без помехи и продлите, насколько возможно, даруемую мне отсрочку.

— Об этом я позабочусь, — сказал отец, — никто больше не потревожит тебя. Но что за беспорядок в твоем туалете? Ты совсем растрепалась. Чтобы этого не было, когда я приду за тобой, жертва только тогда может быть благодетельна, когда ее приносят добровольно.

— Вот как, — сказала она, — в таком случае не бойтесь, папенька! Жертва будет разукрашена.

Капелла замка Эллисло, где должно было произойти это зловещее бракосочетание, была построена гораздо прежде самого замка, хотя и он был очень старинным зданием. Еще до того времени, как войны между Шотландией и Англией сделались таким обычным и продолжительным явлением, что все жилые постройки по обеим сторонам границ принимали воинственный и крепостной характер, Эллисло было монастырским поселением, или, как полагают антикварии, поселением богатейшего аббатства Джедбергского. Случайности войны и взаимные захваты враждующих сторон давно изменили границы первоначальных владений. На развалинах монастыря вырос феодальный замок, а монастырская капелла вошла в состав его постройки.

Это здание, со своими круглыми сводами и массивными колоннами, простота которых доказывала их принадлежность к так называемому саксонскому периоду нашей архитектуры, носило во все времена самый темный и мрачный характер. Внутри его были фамильные усыпальницы феодальных владык, а в прежние времена там же были склепы для монастырской братии.

На этот раз капелла была еще мрачнее обыкновенного, потому что ради предстоящего случая ее осветили несколькими дымными, смоляными факелами, которые вблизи горели желтым огнем, а на некотором расстоянии были окружены тусклым, красным сиянием, происходившим от их собственного дыма, далее же была уже густая тьма, из-за которой нельзя было судить о настоящих размерах капеллы, и она казалась необъятной. Попытки украсить ее несколькими разрозненными и наскоро собранными предметами были вполне неудачны и, скорее, способствовали усилению унылого впечатления. Обрывки старинных шпалер, содранные со стен других комнат, были неуклюже развешаны по стенам капеллы, чередуясь с гербовыми щитами и надгробными памятниками, рассеянными по всему зданию. По бокам алтаря возвышались два мавзолея совершенно различного характера: на первом была каменная фигура монаха или какого-то изможденного отшельника, умершего в ангельском чине; он был в пелерине с капюшоном, с четками в сложенных руках, коленопреклоненный в молитвенной позе и с головой, поднятой вверх. По другую сторону алтаря стоял памятник в итальянском вкусе, из чистейшего белого мрамора и настоящей художественной работы. Он был посвящен памяти покойной матери Изабеллы, миссис Вэр, которая была изображена лежащей на смертном одре, а возле нее плачущий ангел, отвернувшись, гасил огонь догорающей лампады, служившей эмблемой ее быстрой кончины. Эта группа была в высшей степени изящным памятником искусства, но казалась как-то некстати среди грубой и суровой обстановки остального здания. Многие дивились, иные даже возмущались тем, что Эллисло, при жизни своей супруги обращавшийся с ней далеко не любезно, вздумал после ее смерти соорудить ей такой драгоценный памятник своей притворной скорби; но потом нашлись люди, которые вполне очистили его от подозрений в подобном лицемерии, доказав, что мраморный мавзолей был заказан и выполнен под руководством мистера Ратклиффа, и притом на его собственный счет.