Но Монтроз, умевший так быстро угадывать чужие побуждения, был великий мастер скрывать свои собственные. Он действительно считал необходимым в эти минуты всеобщего возбуждения и восторга удалить Аллена из лагеря на несколько дней, дабы иметь возможность честно выполнить свои обязательства относительно проводников и обеспечить им полную безопасность; что до размолвки Аллена с Дальгетти, он надеялся, что легко будет их помирить. Аллен, уходя, попросил только маркиза позаботиться об участи сэра Дункана Кэмпбела, и Монтроз распорядился немедленно унести его в безопасное место. Он точно так же поступил и относительно Мак-Ифа, но поручил его партии ирландцев, наказав им хорошенько позаботиться о раненом, но ни под каким видом не допускать к нему ни одного хайлендера какого бы то ни было клана.

После этого маркиз сел на подручного коня, подведенного одним из слуг, и поехал осматривать бранное поле. Он убедился, что одержал победу более полную и блестящую, чем та, о которой он мог мечтать. Из трех тысяч доблестных воинов Аргайла добрая половина полегла на поле сражения. Многие погибли во время бегства, их оттеснили к той части долины, где река образует угол с озером, так что бежать им было некуда. Несколько сот человек, сброшенных в озеро, утонули. Оставшиеся в живых спаслись, бросившись в реку, а частью бежали в самом начале сражения. Остальные бросились в древний замок Инверлохи, но, не имея с собой провианта и не надеясь получить подкрепления, они поневоле сдались с тем условием, чтобы их просто распустили по домам. Оружие, боевые припасы, знамена и багаж — все досталось победителям.

Большего бедствия никогда не испытывали Сыны Диармида, как назывались в горах Кэмпбелы; надо заметить, что их вообще считали столь же счастливыми в исходе всякого предприятия, как искусными в составлении плана и храбрыми в его исполнении. Из числа погибших насчитывали почти пятьсот человек дуинивасселов, то есть джентльменов из знатных и почтенных фамилий. А по мнению многих членов их клана, даже и это бедствие бледнело по сравнению с тем позором, какому подвергло их бесславное поведение верховного их вождя, который до начала сражения удалился на галеру, а как только увидел, что битва потеряна, снялся с якоря и уплыл вниз по озеру так поспешно, как только могли унести его весла и паруса.

Блистательная победа Монтроза над его могущественным врагом досталась ему не даром, хотя общая численность его потерь составляла лишь одну десятую того, что потерял Аргайл. Благородная стойкость Кэмпбелов стоила жизни многим из их врагов; немало оказалось и раненых, в числе которых находился доблестный молодой граф Ментейт, командовавший центром. Впрочем, рана его была легкая, и он производил скорее приятное, нежели ужасающее впечатление, когда доставил своему главнокомандующему знамя Аргайла, которое он отнял у знаменосца, сразившись с ним в единоборстве. Монтроз был горячо привязан к своему родственнику, видя в нем проблески бескорыстного рыцарского духа давних времен, столь несходных с расчетливо-эгоистическим характером последующего времени, когда во всей Европе вошло в обычай воевать наемниками, которых Шотландия в ту пору поставляла во все государства, вследствие чего в ней замечалось особенно сильное развитие таких низких и корыстных побуждений. Монтроз был по врожденным качествам души сходен с Ментейтом, но опыт жизни научил его пользоваться чужими качествами для собственных целей, а потому он не стал ни восхвалять Ментейта, ни сулить ему наград, а просто обнял его и, прижимая к своей груди, воскликнул:

— Мой доблестный кузен! — И этим искренним порывом восхищения обрадовал молодого человека несравненно больше, чем если бы осыпал его комплиментами и доложил о его подвиге самому королю.

— Кажется, милорд, — сказал Ментейт, — мне больше нечего делать в поле?.. Позвольте мне теперь исполнить долг человеколюбия. Я слышал, что рыцарь Арденворский ранен и находится у нас в плену?

— И поделом ему, — сказал сэр Дугалд Дальгетти, подъехавший к ним в эту минуту с видом необычайной важности, — так ему и надо за то, что пристрелил моего доброго коня в то самое время, когда я предлагал ему почетный плен. А это, я должен сказать, было больше похоже на невежественного хайлендера, у которого и настолько нет смысла, чтобы возвести укрепление для защиты своего старого совиного гнезда, замка, нежели на почтенного воина знатного рода!

— Так, значит, нам предстоит вместе с вами оплакивать потерю знаменитого Густава? — сказал лорд Ментейт.

— Точно так, милорд, — отвечал воин с глубоким вздохом. — Diem clausit supremum[43], как говорилось у нас в маршальской коллегии в Абердине. Лучше же такой конец, чем если бы он задохнулся в болоте или провалился в сугроб, что легко могло случиться, если бы зимняя кампания затянулась. Но его превосходительству угодно было, — он поклонился в сторону Монтроза, — вместо него подарить мне прекрасного коня, которого я, в память настоящего события, позволил себе назвать Наградой Верности.

— Надеюсь, — сказал маркиз, — что Награда Верности, как вы ее называете, окажется исправно выезженной для военных надобностей. Но я должен вам напомнить, что в Шотландии в настоящее время наградой верности чаще бывает веревка на шею, чем добрый конь.

— Гм… вашему превосходительству угодно шутить, я вижу. Награда Верности по части выправки ни в чем не уступит Густаву, а на вид даже красивее его. Вот насчет обхождения — другое дело; это лошадь совсем невоспитанная… Да и что мудреного, до сих пор она бывала только в самом низком обществе.

— Как в низком обществе? Надеюсь, что вы при этом не имеете в виду его превосходительства, нашего генерала? — сказал Ментейт. — Как же вам не совестно, сэр Дугалд!

— Милорд, — преважно отвечал Дальгетти, — я не способен подразумевать ничего столь неприличного. Я утверждаю только, что так как его превосходительство школит своих коней по тем же правилам, какие прилагает и к обучению своих солдат, то есть приучает тех и других ко всяким военным эволюциям, то и эта прекрасная лошадь выезжена превосходно. Но так как обхождению можно научить только в частной жизни, то ни один солдат не становится приятнее в обществе от разговоров со своим капралом или сержантом; так же и Награда Верности, конечно, не могла получить ни любезного нрава, ни мягкого обхождения в обществе конюхов его превосходительства, ибо они больше дерутся да ругаются, чем холят и ласкают животных, поручаемых их попечению. От этого нередко бывает, что благородные четвероногие становятся как бы мизантропами и на всю жизнь приобретают наклонность скорее лягаться и кусать своего хозяина, нежели любить и почитать его.

— Дело мастера боится, — сказал Монтроз. — Если бы при маршальской коллегии в Абердине учредить академию для воспитания лошадей, вот бы драгоценного профессора приобрели они в лице сэра Дугалда Дальгетти!

— Тем более, — шепнул Ментейт Монтрозу, — что, будучи ослом, он приходился бы немного сродни своим студентам.

— А теперь, — сказал новопосвященный рыцарь, — с дозволения вашего превосходительства, я пойду отдать последний долг моему старому боевому товарищу.

— Неужели вы будете предавать его погребению? — спросил маркиз, в точности не зная, до чего может довести сэра Дугалда его дружеский энтузиазм. — Подумайте, ведь мы и храбрых наших сподвижников вынуждены будем схоронить кое-как.

— Прошу извинения у вашего превосходительства, — сказал Дальгетти, — мои намерения не столь романтичны. Я иду разделить останки бедного Густава с птицами небесными: им предоставлю его мясо, а себе возьму шкуру на память о любимом товарище. Из нее хочу я сшить себе куртку и штаны, по татарской моде, для ношения под панцирем, по той причине, что нижнее мое платье совсем уж никуда не годится… Увы, бедный Густав, хоть бы еще один часок пожил ты на свете, чтобы почуять на своей спине почетную ношу — благородного рыцаря!