Луна освещала извилистую тропинку и нависшие над ней остроконечные утесы, в расселинах которых там и сям росли кусты и низкорослые деревья и своими распростертыми ветвями заслоняли тропинку, погружая ее в густую тень. В глубине пропасти чернела масса леса, сплошные вершины которого были похожи отсюда на поверхность океана сквозь туман. Из недр этой чащи, у самого подножия скал, раздавался по временам отчаянный лай собаки, страшные звуки которого, оглашая лес и каменистые громады, раскатывались среди них бесчисленными отголосками; потом на время все опять стихало, и слышно было лишь тихое журчание горного ручейка, местами ниспадавшего каскадами, местами молча катившего свои струи по отлогим местам. Голоса людей, вполголоса совещавшихся между собой, слышались внизу; казалось, что они или не нашли еще узкой тропинки, ведшей на вершину, или нашли, но не решались подниматься ввиду неверного освещения, страшной крутизны, а также из опасения, что ее, быть может, защищают.

Наконец показалась человеческая фигура, неясные очертания которой медленно возникали из темной глубины, и осторожно стала пробираться вверх по тропинке. Когда человек вышел на открытое место, луна осветила его так явственно, что Дальгетти отлично мог рассмотреть хайлендера, с длинным ружьем в руках и с пучком перьев на шапке.

— Ах, черт! — проворчал капитан. — Прости, Боже, мое согрешение, чуть ли не настал наш последний час. Что мы теперь будем делать, коли они с собой тащат огнестрельное оружие, а у нас только луки да стрелы?

В эту минуту хайлендер с ружьем остановился на выступе утеса, на полпути до вершины, и подал знак остальным, оставшимся внизу, чтобы подходили скорее. Но в ту же секунду один из Сыновей Тумана выстрелил из лука: стрела зазвенела в воздухе и, ударившись в подступавшего хайлендера, нанесла ему такую глубокую рану, что он сразу потерял равновесие и свалился головой вниз со скалы в черневшую бездну.

Треск сучьев, которые он задел по дороге, и глухой звук его падения на дно пропасти вызвали крики ужаса и удивления со стороны его товарищей. Сыновья Тумана, ободренные впечатлением этого первого успеха, отвечали на эти крики громкими и пронзительными возгласами торжества и, бросившись вперед на край утеса, старались дикими кликами и угрожающими жестами показать врагам, что их много, они не теряют бодрости и занимают выгодную позицию. Даже капитан Дальгетти настолько забыл предосторожности, предписанные воинской наукой, что вскочил во весь рост и закричал Ранальду гораздо громче, чем того требовало благоразумие:

— Браво, товарищ, да здравствуют лук и стрелы! Теперь, по моему разумению, следует выставить одну шеренгу вперед, занять позицию…

— Англичанин! — крикнул голос снизу. — Целься в английского солдата, я вижу блеск его панциря!..

В ту же секунду раздались три выстрела из мушкетов: одна из пуль ударилась в толстый стальной нагрудник капитана и отскочила от него, — этот нагрудник уже не раз спасал жизнь храброму воину, — но зато другая пробила насквозь набедренник и свалила его с ног. Ранальд схватил его на руки и унес подальше от края пропасти, а Дальгетти между тем горестно воскликнул:

— Сколько раз я говорил бессмертному Густаву, и Валленштейну, и Тилли, и другим бойцам, что следует делать набедренники гораздо толще!

Мак-Иф внушительным тоном произнес два-три слова по-гэльски и передал раненого на попечение женщин, державшихся в арьергарде отряда; он уже собирался воротиться к месту битвы, но Дальгетти ухватил его за конец одежды и заговорил:

— Я не знаю, чем это может кончиться…. но прошу тебя, передай Монтрозу, что я пал как достойный слуга бессмертного Густава… и пожалуйста, не рискуй своей теперешней позицией… покидай ее осторожнее… и если захочешь преследовать неприятеля… даже если одержишь верх… не… не…

Тут в глазах у него потемнело, от потери крови он так ослабел, что не мог больше говорить и начал терять сознание.

Воспользовавшись этим обстоятельством, Мак-Иф высвободил из его руки конец своего плаща, вложив вместо того угол пледа одной из женщин, и капитан, воображая, что держит за полу Ранальда, продолжал слабеющим и прерывистым голосом подавать ему советы насчет дальнейших военных действий, но с каждой минутой речь его становилась бессвязнее. Он бормотал:

— Главное дело, камрад, выставь мушкетеров впереди отрядов, вооруженных пиками, секирами и обоюдоострыми мечами… Смирно, драгуны!.. На левом фланге… что, бишь, я говорил?.. Да, Ранальд, коли будешь отступать, закинь на ветки деревьев несколько зажженных фитилей… будет огненная линия… Да-да, я забыл, что у вас нет ни фитилей, ни кремневых ружей… только луки да стрелы… луки да стрелы… ха-ха-ха!

Тут капитан окончательно ослабел и откинулся назад, но все еще продолжал смеяться, так уморительно казалось ему сражаться таким старомодным оружием при его новейших понятиях о ведении войны. После этого он еще долго не мог очнуться. Но мы пока оставим его на попечении Дочерей Тумана, на деле оказавшихся мягкосердечными и рачительными сиделками, невзирая на свою дикую наружность и неуклюжие манеры.

Мы вынуждены, хотя и с прискорбием, покинуть храброго капитана Дальгетти на произвол судьбы и, даже не узнав, оправится ли он от своей раны, нет ли, изложить вкратце военные действия Монтроза, вполне признавая, что они достойны более серьезного трактата и более искусного историка. С помощью вождей, которых мы уже перечислили, и присоединившихся к ним Мерри, Стюартов и других кланов Этола, особенно приверженных к королю, Монтроз быстро собрал от двух до трех тысяч человек хайлендеров. К ним удалось ему присоединить еще ирландцев под начальством Колкитто. Последний, которого, к великому недоумению истолкователей Мильтона, этот великий поэт упомянул в одном из своих сонетов, назывался, собственно, Алистер, или Александр Мак-Доннел, был родом с одного из шотландских островов и приходился сродни графу Энтриму, по милости которого и был назначен командующим ирландскими отрядами.

Во многих отношениях он был достоин подобного отличия: его отвага доходила до полного равнодушия к опасности; он был чрезвычайно крепкого телосложения, подвижен, деятелен, мастерски владел оружием и во всякое время летел вперед, показывая пример отчаянной храбрости. С другой стороны, справедливость требует прибавить, что он не имел опытности в военной тактике, нравом был самонадеян, завистлив, так что часто доблесть его была бесплодна и не доставляла Монтрозу никаких выгод. Но, однако, так велико обаяние внешних качеств в глазах простого и дикого народа, что подвиги этого сильного и храброго вождя производили на хайлендеров, по-видимому, несравненно сильнейшее впечатление, нежели военный гений и рыцарский дух великого маркиза Монтроза. До сих пор в горных долинах еще живы многочисленные легенды и предания, касающиеся Алистера Мак-Доннела, тогда как имя Монтроза упоминается у них очень редко.

Сборным пунктом для своей маленькой армии Монтроз избрал в конце концов Страсерн, местность на краю горной цепи Пертского графства, откуда он угрожал главному городу этой области, Перту.

Враги его тоже не дремали. Аргайл, во главе своих хайлендеров, преследовал по пятам ирландцев, наступая на них с востока, и, действуя частью силою, частью своим влиянием или просто страхом, успел собрать войско настолько многочисленное, что оно почти было в состоянии дать сражение Монтрозу. Жители равнины также были готовы к войне по причинам, изложенным в начале этого рассказа. Шесть тысяч пехоты и от шести до семи тысяч конницы, кощунственно называвших себя Войском Божьим, наскоро были набраны из графств Файф, Ангус, Перт, Стирлинг и соседних с ними округов. В прежние времена, и даже не далее как в предыдущее царствование, такой армии было бы вполне достаточно для защиты пограничной равнины и от более сильных отрядов хайлендеров, нежели те, которые собрались теперь под знаменем Монтроза. Но за последние пятьдесят лет произошли большие перемены. В прежнее время лоулендеры (то есть жители равнин) воевали так же постоянно, как и хайлендеры, но были гораздо лучше их вооружены и обучены. Любимый боевой строй шотландцев несколько напоминал македонскую фалангу. Их пехота, вооруженная длинными копьями, образовала сплошную массу, непроницаемую даже для конницы того времени, как бы ни были исправны ее боевые кони и полное вооружение. Следовательно, было мало вероятности, чтобы их ряды могли быть пробиты беспорядочным натиском пеших хайлендеров, которые могли драться только врукопашную, саблями или кинжалами, почти не имели метательных снарядов, а никакой артиллерии и подавно.