Но я не в таких случаях бывал в обществе сержанта Мора Мак-Элпина. Напротив, когда выдавался у меня свободный часок, я любил разыскивать его, как он выражался, на утреннем или на вечернем параде, то есть на прогулке, которую он в хорошую погоду совершал так же аккуратно, как если бы его призывал туда барабанный бой. По утрам он выходил гулять под тенью вязов на кладбище, потому что смерть, говорил он, столько лет кряду состояла его ближайшей соседкой, что прерывать с ней знакомство уж не приходится. Вечерняя его прогулка происходила на белильном лугу, на берегу реки, где нередко можно было застать его сидящим на скамейке, с очками на носу, окруженным сельскими политиками, которым он читал газету, объяснял военные термины и даже, ради большей вразумительности, кончиком своей палки делал на земле чертежи. В другое время он, бывало, заберет себе под команду толпу школьников и учит их выделывать артикул, а иногда, к неудовольствию родителей, обучает их таинствам приготовления фейерверков. На случай публичных торжеств и общественных праздников сержант состоял присяжным пиротехником (как выражаются в энциклопедиях) при Гандерклейхе.

Я чаще встречался с ветераном во время утренней прогулки. И теперь еще, глядя на дорожку, осененную высокими вязами, поневоле вспоминаю вытянутую фигуру старика, идущего мне навстречу мерным шагом и своей палкой отдающего мне честь по-военному… Но он давно скончался и спит рядом со своей верной Дженет, как раз под третьим деревом с краю, считая от рогатки в западном углу кладбища.

Восхищение, с которым я слушал рассказы сержанта Мак-Элпина, относилось не только к личным его приключениям, — а их было немало в течение долгой, скитальческой его жизни, — но также к его многочисленным воспоминаниям о хайлендерских преданиях, о которых в ранней молодости наслышался он от своих родителей и до конца жизни счел бы святотатством усомниться в их подлинности. Из числа таких преданий многие относились к походам Монтроза{47}, в которых, по-видимому, некоторые из предков сержанта принимали деятельное участие. Невзирая на то что эти междоусобия проливают весьма выгодный свет на хайлендеров, так как в это время они впервые выказали свое равенство — а в иных случаях даже и превосходство — в военных стычках с соседями из южных равнин, однако случилось так, что эти события гораздо слабее живут в памяти народа, нежели многие другие, несравненно менее интересные. Поэтому я с особым удовольствием вытягивал из памяти моего воинственного друга и некоторые любопытнейшие подробности, относящиеся к тому времени. К ним примешано немало дикостей и странностей, неразлучных с духом той эпохи и самого рассказчика; но зато я нимало не посетую на читателя, если он к этой части повествования отнесется с недоверием, лишь бы он имел любезность в полной мере верить тому, что здесь приводится фактического и что наравне со всеми прочими историями, которые я имел честь повергать на его благоусмотрение, основано на истинных событиях.

Начало нашей повести относится к периоду великого и кровавого междоусобия, которое в семнадцатом веке потрясало Великобританию{49}. До тех пор Шотландия еще была свободна от ужасов междоусобной войны, но жители ее уже проявляли серьезные несогласия по части политических вопросов; многие из них, наскучив подчинением шотландскому союзному парламенту и не одобряя принятой им решительной меры, состоявшей в том, чтобы послать в Англию многочисленное войско на помощь парламенту, решились со своей стороны при первом удобном случае заявить себя сторонниками короля и произвести такую диверсию, которая вынудила бы, по крайней мере, отозвать из Англии армию генерала Лесли{50}, если бы даже большинство Шотландии и не примкнуло еще к партии короля. Этот план был принят преимущественно северным дворянством, которое с великим упорством противилось заключению Торжественной лиги и ковенанта{51}, а также и многими вождями горных кланов; последние полагали, что их прямая выгода и авторитет связаны с королевской властью, питали положительное отвращение к пресвитерианской форме религии, да к тому же находились в том полудиком состоянии, в котором война всегда представляется привлекательнее мира.

Совместное действие всех этих причин предвещало великую неурядицу, и случайные набеги, которые шотландские горцы во все времена производили на равнины, начали принимать более постоянный и систематический характер, являясь как бы частью общего, определенного военного плана.

Люди, стоявшие во главе правления, понимали, что настает опасная минута, и усердно принялись за приготовления к тому, чтобы встретить ее и отразить. Впрочем, они значительно успокаивались на том, что на севере не появлялось ни одного вождя, достаточно значительного или популярного, чтобы сплотить вокруг себя целую армию роялистов или хотя бы направить деятельность тех бродячих шаек, которые предприняли военные действия, вероятно, столько же из любви к грабежу, сколько из соображений политических. Вообще полагали, что, если выставить некоторое количество регулярного войска в равнине, на границе предгорий, этого будет достаточно для усмирения горных вождей; между тем как влияние нескольких северных баронов, примкнувших к договору, как, например, графа Маршала, знатных фамилий Форбс, Лесли, Ирвинг, Грант и других пресвитерианских кланов, могло оказать противовес не только могущественным Огильви и другим роялистам из Ангуса и Кинкардина, но даже самим знаменитым Гордонам, властное влияние которых равнялось их ненависти к пресвитерианским образцам.

В горных округах западной Шотландии правительство насчитывало тоже немало врагов; но предполагалось, что могущество недовольных кланов ослаблено и вожди их запуганы возрастающим влиянием маркиза Аргайла{52}, на которого союзный совет возлагал все свои надежды и власть которого в горных округах, и прежде весьма значительная, еще усилилась уступками, насильственно добытыми от короля во время последнего замирения. Впрочем, было известно, что Аргайл скорее искусный политик, нежели отважный воин, и более пригоден для ведения государственной интриги, чем для усмирения враждебных горцев. Но численность его клана и доблестный дух воинственных его предводителей вполне могли загладить личные недостатки главного вождя; и так как члены фамилии Кэмпбел успели уже значительно усмирить некоторые из соседних племен, полагали, что эти последние не скоро захотят снова помериться силами с таким могущественным кланом.

Таким образом, имея в своем распоряжении весь юг и запад Шотландии (составляющие, бесспорно, богатейшую ее часть), располагая притом на особых правах графством Файф и насчитывая многих и могущественных сторонников даже севернее Форта и Тэя, шотландский союзный совет считал для себя вполне безопасным держаться однажды принятого образа действий и не считал нужным отозвать из Англии двадцатитысячную армию, посланную на подмогу английскому парламенту; а помощь эта оказалась столь существенной, что по ее милости партия короля вынуждена была принять оборонительное положение, тогда как до тех пор пользовалась повсеместным успехом и одерживала одну победу за другой.