Но это все случилось уже гораздо позднее. До сих пор шотландский парламент считал союз с Англией делом справедливости, благоразумия и благочестия, а военные его предприятия, казалось, оправдывали все его лучшие ожидания. Соединение шотландской армии с войсками Фэрфакса{60} и Манчестера{61} дало возможность парламентскому войску осадить Йорк и дать отчаянное сражение при Марстон-Муре{62}, в котором были разбиты принц Руперт{63} и маркиз Ньюкаслский{64}. Шотландские союзники, впрочем, менее отличились в этот раз, чем бы того желали их соотечественники. Кавалерия их, с Дэвидом Лесли{65} во главе, билась отчаянно, и честь победы, несомненно, принадлежала ему и еще одной бригаде индепендентов, находившейся под начальством Кромвеля. Но старый ковенантский генерал, граф Ливен{66}, был прогнан с поля сражения натиском храброго принца Руперта, бежал по направлению к Шотландии и успел отскакать целых тридцать миль, прежде чем дошли до него слухи, что его партия одержала полнейшую победу.

Отсутствие вспомогательного войска, высланного как бы в крестовый поход для насаждения в Англии пресвитерианства, значительно ослабило власть союзного шотландского парламента и подало повод к тем волнениям среди противников ковенанта (договора), о которых мы упомянули в начале этой главы.

В течение упомянутого смутного времени случилось, что однажды, к концу летнего вечера, молодой джентльмен знатного рода, исправно вооруженный и на добром коне, в сопровождении двух верховых слуг и одной вьючной лошади, медленно подвигался вверх по одному из тех крутых ущелий, по которым можно пробраться в шотландские горы из равнин графства Пертского[9]. Некоторое время они ехали берегом озера, глубокие воды которого отражали багряные лучи заходящего солнца. Неровная тропинка, по которой они проезжали с некоторым трудом, местами была осенена старыми березами и дубами, а местами над ней нависли глыбы скал. В других местах холмы, окаймлявшие с севера это красивое озеро, подымались не так круто и были одеты вереском темно-пурпурного цвета. В наши дни такая картина могла бы привлечь внимание восхищенного путешественника, но в те беспокойные времена, когда путники были постоянно окружены опасностями всякого рода, им было не до того и даже в голову не приходило любоваться живописными окрестностями.

Во всех местах, где тропинка была попросторнее, джентльмен ехал рядом с одним из слуг, а не то и с обоими, и держал с ними серьезные совещания; причиной такого свободного с ними обращения были, вероятно, труды и опасности, всеми сообща разделяемые и потому часто заставлявшие господ позабывать о различии рангов. Предметами настоящей беседы были, во-первых, образ мыслей вожаков местного населения, а во-вторых, степень вероятности их участия в политических столкновениях, которые в скором времени должны были возникнуть.

Проехав до половины береговой тропинки вдоль озера, молодой джентльмен только что указал своим спутникам видевшийся впереди поворот к северу, который отступал в этом месте от озера и поворачивал направо, в глубокую лощину, как вдруг они заметили одинокого всадника, ехавшего по тому же берегу, навстречу им. Солнечные лучи, ярко отражаясь на его шлеме и панцире, показывали, что он в полном вооружении, и, следовательно, нельзя было пропустить его мимо без расспросов.

— Надо узнать, кто он таков и куда едет, — сказал молодой джентльмен.

Пришпорив коней, он и его спутники поскакали вперед, насколько дозволяли неровности дороги, поспешая к тому месту, где береговая тропинка пересекалась входом в лощину, и желая таким образом помешать незнакомцу свернуть в сторону прежде, чем они соединятся с ним.

Одинокий всадник, видя троих конных людей, скакавших на него, тоже пришпорил свою лошадь; но, когда заметил, что они остановились и выстроились в ряд, преграждая ему путь, он придержал коня и стал приближаться к ним потише, так что обе стороны имели время основательно осмотреть друг друга. Одинокий путник ехал на крепком, выносливом коне, годном и для военных действий, и для ношения изрядной тяжести, а сам он так крепко и свободно сидел в своем боевом седле, что видно было, как он привык к нему. На нем был блестящий шлем из вороненой стали, украшенный пучком перьев; на груди толстый панцирь, непроницаемый для ружейной пули, а на спине кираса из более легкого материала. Под панцирем была у него кожаная куртка, на руках стальные рукавицы до самых локтей. Впереди седла висела пара пистолетов необычайной величины, почти два фута длиной, заряженных «двадцатками», то есть пулями по двадцати штук на фунт. Кожаный пояс с широкой серебряной пряжкой поддерживал висевший на левом боку длинный, обоюдоострый, прямой меч, с крепкою рукояткой и таким лезвием, которое могло и колоть и рубить. На правом боку висел кинжал, дюймов восемнадцать в длину. На перевязи за спиной виднелся мушкетон, а на другой перевязи, которая перекрещивалась с первой, прикреплены были пороховница и прочие запасные снаряды. Стальные набедренники спускались вплоть до толстых и длинных сапог, которыми заканчивалось полное боевое вооружение тогдашнего воина.

Наружность этого всадника вполне соответствовала его костюму, очевидно, издавна для него привычному. Он был выше среднего роста и настолько крепок, что без малейшего усилия носил свои тяжелые наступательные и оборонительные доспехи. Ему было, наверное, за сорок лет, а по лицу было заметно, что это человек решительного нрава, отважный боец, побывавший во многих сражениях и вынесший оттуда немало шрамов и рубцов. Шагов тридцать не доезжая до встречных путников, он остановил коня, приподнялся на стременах, как бы желая сперва удостовериться в намерениях противника, и взял под мышку мушкетон, чтобы он был под рукой в случае надобности. Во всех отношениях, кроме численности, он был обставлен выгоднее тех, что вознамерились преградить ему дорогу.

Правда, предводитель этой маленькой партии ехал на прекрасной лошади, и кожаный камзол его был богато расшит шелками, как было принято в те времена для домашних костюмов воинского сословия; но на слугах его были только толстые куртки из грубого войлока, которые, конечно, не защитили бы их от удара мечом, если бы наносила его сколько-нибудь опытная и сильная рука; к тому же они были очень слабо вооружены, имея при себе лишь пистолеты и мечи, без которых ни джентльмены, ни слуги их никогда не выходили из дому в те смутные времена.

Простояв с минуту, во все глаза глядя друг на друга, молодой джентльмен задал наконец вопрос, неизбежный при каждой подобной встрече с незнакомым человеком:

— Вы за кого стоите?

— Прежде вы мне скажите, — отвечал воин, — за кого стоите вы? Вас больше, вы и должны прежде высказаться.

— Мы за Бога и короля Карла, — отвечал первый из говоривших. — Теперь вы знаете, какой мы партии, назовите же и свою.

— Я за Бога и за свое знамя, — ответил одинокий всадник.

— А какое же ваше знамя? — спросил предводитель его противников. — Вы кавалер или круглоголовый{68}, за короля или за ковенант?