— Так выбери сама, — сказал Аллен, — быть может, ты и права, что так деликатничаешь. Мое дело обратить остальное в такую форму, которая для тебя будет полезнее.

— Не думайте об этом, — сказала Анна, выбирая из ящика кольцо, показавшееся ей наименее ценным из всех, — поберегите это для своей невесты или для невесты вашего брата… Но, Боже милостивый! — воскликнула она, взглянув на вынутое ею кольцо. — Что же это я выбрала?

Аллен поспешно наклонился посмотреть на кольцо, и лицо его выразило мрачное опасение: на перстне было эмалевое изображение черепа со скрещенными под ним двумя кинжалами. Увидев эту эмблему, Аллен испустил такой глубокий вздох, что у Анны рука дрогнула и выронила кольцо, которое покатилось по полу.

Лорд Ментейт поднял его и подал перепуганной Анне.

— Призываю Бога в свидетели, — сказал Аллен торжественно, — что ваша рука, милорд, а не моя подала ей снова этот зловещий дар. Это траурное кольцо моя мать носила в память своего убитого брата.

— Я не боюсь предвещаний, — сказала Анна, улыбаясь сквозь слезы, — и верю, что ничто исходящее из рук обоих моих покровителей не может принести несчастье бедной сиротке.

Она надела кольцо на палец и, взяв арфу, запела на игривый мотив следующую песенку, бывшую в то время в большой моде и неизвестно какими судьбами пробравшуюся в дикие пустыни Пертшира, прямо с какого-нибудь костюмированного бала при дворе Карла Первого:

— Она права, Аллен, — сказал лорд Ментейт, — конец этой песни справедливо указывает на то, чем кончаются наши попытки прозревать будущее.

— Она ошибается, милорд, — сказал Аллен сурово. — Хотя вы, так легко относящийся к моим предсказаниям, быть может, и не доживете до их осуществления… Не смейтесь так презрительно, — продолжал он, сам себя прерывая, — а впрочем, смейтесь сколько угодно, все равно скоро перестанете смеяться.

— Твои видения меня не устрашают, Аллен, — сказал Ментейт. — Как бы коротко ни довелось мне пожить, нет того ясновидящего хайлендера, который мог бы заранее знать мой конец…

— Ради бога, — прервала его Анна Лейл, — ведь вы знаете его натуру, он не терпит противоречий…

— Не опасайся меня, — сказал Аллен, прерывая ее, — теперь я спокоен и тих… Что до вас, милорд, — продолжал он, обращаясь к Ментейту, — мои глаза искали вас на полях битвы… там, где жители гор и жители равнин усеяли поле так же густо, как вон те грачи, что сели на деревья. — Тут он указал в окно на группу старых деревьев, покрытую стаями грачей. — Искал я среди них, но не нашел вашего трупа… Потом глаза мои искали вас в куче обезоруженных и связанных пленников… Их притащили к зубчатой стене древней и мрачной крепости… Ружья палят… залпы следуют один за другим… Пленники падают рядами, валятся, как осенние листья… Но среди них вас тоже нет… Дальше воздвигают эшафот… ставят плаху… пол посыпают опилками… готов и священник… он развернул книгу. Тут же и палач со своей секирой… Но и там мои глаза не находят вас…

— Стало быть, мне на роду написано быть повешенным? — сказал лорд Ментейт. — Жаль, лучше бы они не надевали мне петлю на шею, хотя бы из уважения к моему наследственному сану.

Он произнес эти слова довольно небрежно, но не без любопытства и, казалось, ждал, какой на это последует ответ, ибо жажда заглянуть в будущее часто разбирает и тех, кто отрицает веру в предсказания и не признает их возможности.

— Ваш сан, милорд, не подвергнется никакому позору, и вы умрете не постыдной смертью. Три раза видел я, как хайлендер ударял вас кинжалом в грудь… Такова и будет ваша судьба.

— Так опиши мне его наружность, — сказал лорд Ментейт, — тогда я избавлю его от труда исполнять твое пророчество, всадив в него пулю или шпагу, лишь бы плед его не оказался непроницаем.

— Ваше оружие ни к чему не послужит, — сказал Аллен, — а тех сведений, которые вы желаете получить, я не могу сообщить вам, потому что видение каждый раз отвращало от меня лицо свое.

— Ну, так и быть, — сказал лорд Ментейт, — пусть это останется неизвестным. Однако я сегодня с большим удовольствием пообедаю, окруженный пледами, дирками и килтами.

— Может быть, — сказал Аллен. — Быть может, и то хорошо, что вы в состоянии будете наслаждаться этими минутами, которые для меня уже отравлены ожиданием грядущих бедствий… Но повторяю вам, что вот оружие, точно такое оружие, — прибавил он, дотрагиваясь до рукоятки своего кинжала, — будет причиной вашей гибели.

— А между тем, — сказал лорд Ментейт, — посмотри, Аллен, как ты напугал Анну Лейл: ее щечки совсем побледнели!.. Оставим этот разговор, друг мой, и пойдем посмотреть на то, в чем мы с тобой оба знаем толк, а именно посмотрим, как идут наши боевые приготовления.

Они присоединились к Ангусу Мак-Олею и к английским гостям, и в завязавшихся тотчас военных рассуждениях Аллен обнаружил такую ясность ума, верность суждений и точность сведений, которые совсем не вязались с мистическим настроением, проявленным им еще так недавно.

В это утро замок Дарнлинварах представлял поистине оживленное и воинственное зрелище.

Каждый из вождей являлся во главе своей свиты, которая по численности являла не более как обычную его личную гвардию, непременно сопровождавшую хозяина во всех важных случаях жизни. Тотчас по прибытии вождь здоровался сначала с владельцем замка, потом с другими вождями, с которыми обходился или донельзя дружелюбно и ласково, или с надменной вежливостью, судя по тому, в какой степени дружбы или вражды состояли в последнее время их кланы. И всякий из вождей, как бы ни было ничтожно его относительное значение, требовал, чтобы остальные выказывали ему все знаки почтения, на какие имеет право самостоятельный и независимый князек. Между тем наиболее сильные и могущественные из них, чуждавшиеся друг друга вследствие недавних ссор или исконной распри, считали политичным тем с большей любезностью обращаться с наименее могущественными из своих собратий, дабы, в случае надобности, обеспечить себе в их лице благоприятелей и союзников. Таким образом, это сборище шотландских вождей имело большое сходство со старинными имперскими сеймами, где малейший какой-нибудь фрейграф, владения которого ограничивались каменным замком на голой скале да сотней десятин земли, таскал за собой целый штаб и свиту, требовал себе почетного места в среде имперских сановников и почестей, воздаваемых самостоятельному государю.

Прислуга этих вождей разместилась порознь, насколько позволяли обстоятельства и размеры помещений, но при каждом из начальников оставался его собственный паж, следовавший за ним как тень и обязанный исполнять все, чего бы ни потребовал его властелин.

Вне замка происходила довольно своеобразная сцена. Хайлендеры, пришедшие с различных островов, из горных ущелий и долин, издали глазели друг на друга, кто с мыслью о соревновании, кто с живым любопытством, а кто и с явным недоброжелательством. Но самой удивительной особенностью этого сборища, по крайней мере с точки зрения южан, было состязание музыкантов на волынках. Эти воинственные менестрели, из которых каждый был глубоко убежден как в превосходстве своего племени, так и в чрезвычайной важности своей профессии, сначала исполняли свой пиброх{88}, становясь перед фронтом своего клана. Но потом, по примеру тетеревов, которые, по отзывам охотников, к концу сезона собираются стаями, будучи привлекаемы победным кликом своих собратий, так же и эти музыканты, распустив свои пледы и тартаны на тот же победоносный фасон, как тетерева топорщат свои перья, начали понемногу подходить друг к другу поближе, чтобы доставить соперникам возможность послушать, как они искусны. Подходя таким образом один за другим, почти без перерыва и обдавая друг друга гордыми и вызывающими взглядами, они важничали и наигрывали каждый свою любимую мелодию, извлекая из своих крикливых инструментов такие пронзительные звуки, что, если бы за десять миль оттуда был похоронен какой-нибудь итальянский музыкант, он бы выскочил из могилы и убежал подальше.